Люба не знала, сколько просидела в куче сора, боясь дышать. Зашевелиться её заставил странный шорох у ног: возможно, крысы. Старшеклассница осторожно, как можно тише выкопала себя из запревших очистков, вонючих лохмотьев, картонной рвани, пользованной туалетной бумаги, с омерзением сняла с волос склизлый пищевой пакет, слипшийся в лепёшку от прогорклого жира, и вышла в проулок.

Место девушка не узнавала. Улочка была пугающе пуста, сквозила дряхлостью и нищетой. Где-то снаружи слышался грохот трамвая. Школьница быстро сняла вещи, впитавшие гнилостные соки свалки: спортивный костюм, футболку и убитые домашние кроссовки. Проверила карманы, зашвырнула манатки в глубину лаза. Затем достала из рюкзака сменные юбку, босоножки и блузку, переоделась наспех, стыдливо оглядываясь по сторонам. Спрятала волосы под кепку, а деньги – в лифчик, напшикалась духами, кинула пустой рюкзак и флакон туда же, куда и старые вещи, да пошла к выходу.

Озираясь, Поспелова с горем пополам вышла к договорной точке сбора у тыла второго автовокзала, укрылась за деревом и начала наблюдать. Она не знала, поймали ли кого-нибудь из ребят, где они сейчас. Не знала, откуда вылезла милиция и почему на них вышла. Тёмные ли их делишки привлекли внимание правоохранителей, или ребят искали после разбоя на заброшке недельной давности, или гопники, пострадавшие от рук Ибрагимова и Топора, заявили куда следовало.

«Где же ты, Сэро?!» – переживала Люба, а сердце ныло столь мучительно, что хотелось истошно разрыдаться. Она помнила наказ: если он да Илья в случае облавы или другого нежданчика не вернутся к месту встречи до отправления последнего автобуса, то Люба должна будет уехать сама.

Десятиклассница, истерзанная вконец тревогой и дурными предчувствиями, уже уселась в конце кривобокого тарантаса до станицы и приготовилась покинуть Краснодар, как явились оба цыгана.

Ибрагимов плюхнулся на засаленное сиденье рядом с подругой – вспотевший, помятый, измотанный. Молча некоторое время поглазел в неопрятную обивку потолка автобуса. Несколько раз глубоко вздохнул и с шумом выпустил обратно из лёгких воздух, отёр ладонями усталое, грязное от пыли и пота лицо, затем повернулся к ждавшей объяснений приятельнице, беспечно улыбнулся и нарочито небрежно выдал:

– Чего таращишься, сестрёнка?! Нижнее со страху подмочила, да?.. На, вот, держи Чупа Чупс, а то помнится, пососать ты так и не успела!

– Да пошёл ты! – Люба побагровела, изменившись в лице, и стремительно отвернулась прочь, к окну, сгорая от злости из-за повесы, что, довольный, тихо посмеивался у неё за спиной.