Выкрикнув наболевшее, Люба развернулась и стремглав вышла вон, не оборачиваясь. Едва забежав в комнату и закрыв дверь, девочка в истерике разрыдалась. Отпустив нервное напряжение на волю, она успокоилась и лихорадочно начала собирать вещи, ожидая, что с минуты на минуту взрослые нагрянут с ругательствами и рукоприкладством.

Но прошёл час, отсчитывал минуты второй – никто по её душу так и не явился. Школьница успела набить ранец одеждой на первое время, вытащить из тайников деньги и припрятать их частями по всему прикиду во избежание непредвиденных крупных потерь. Когда ручка двери наконец задёргалась, тихоня уже была во всеоружии, готовая выпрыгнуть в форточку при малейшей угрозе.

– Да что за ерунда! – заворчала в коридоре Григорьевна. – Заедает и заедает, рухлядь, а починить некому! Доченька, милая, открой, пожалуйста! Поговорить с тобой хочу.

Редко когда в Александре просыпалась мать любящая и нежная. Это нечастое явление запомнилось девочке ноюще-щемящей тоской в груди. Смутное и непонятное, это чувство навещало Любу между воспоминаниями о побоях, оскорблениях и унижениях от самого близкого и дорогого человека.

Старшеклассница помогла открыть дверь. Шура вошла, несмело глянув на родное дитя.

– Присяду? – Хозяйка указала неуверенным кивком на кровать.

– Конечно. – Люба отошла к подоконнику, где за занавеской прятался набитый рюкзак.

– Значит, год с цыганом дружишь…

– Год, да. – Она смело посмотрела на маму. – Братья классные! Имир и Сэро. Друзья их – тоже. Мне нравятся! Никто не обижал – наоборот, поддерживали и выручали. Благодаря им моя жизнь изменилась в лучшую сторону.

– Ибрагимовы – хорошие люди, – заговорила мать, едва тихоня замолчала. – Порядочные. Ответственные. И дети у них, надеюсь, такие же.

От услышанного Любины глаза внезапно полезли из орбит – настолько велико было её удивление.

– Они же тебе неприятные…

– Почему это? Приятные, – заявила Шура, сделав лицо кирпичом. – Жаль только, что цыгане. Лучше уж армяне, ну что поделать!

– Цыгане, армяне! – возмутилась подросток. – Мама, ты как на рынке, блин! Никто, кроме тебя, о таком не парится! Все дружат, общаются, работают. Одна ты всё обвиняешь, злишься, кривишься! Сколько можно?.. На меня в школе как на дуру отбитую из-за таких взглядов смотрят! Будто на Луне живём, ей богу!

– Обидно мне, что ты скрывала гульки с сыновьями Алмаза! Не понимаю! Зачем обманывала?!

– Не хотела получить по шапке. И за то, что они мальчики, и за то, что цыгане, и ещё за что-нибудь.

– Чего зверем меня выставляешь? – встала в защиту Григорьевна. – Зла тебе я никогда не желала! Уберечь хотела! От дурного! От ошибок молодых, которые потом ни спрятать, ни смыть. Боялась, что соблазнит, дурёху, красавец какой, обрюхатит, сбежит, а тебе мучиться да от людей гнилых попрёки терпеть! Женская доля – сначала сладко, потом больно, а ничего не исправишь!