Бочонок в углу кухни — полупустой. Набрал из крана доверху. Теперь пайка.

Вскрыл банку ножом. Жесть толстая, старой закалки, нож входил с трудом. Внутри — тушёнка. Волокнистая говядина в желтоватом жире. Желудок скрутило спазмом, рот наполнился слюной. Последняя еда — бутерброд с «Российским» в прошлой жизни.

Выложил кусок мяса на край стола.

— Это тебе.

Боцман не набросился. Степенно встал, обнюхал, посмотрел на меня здоровым глазом и принялся есть аккуратно, без чавканья. Я ел из банки. Холодное, пересоленное, липнущее к нёбу мясо. Вкуснее ничего в жизни не пробовал. Одна банка на двоих — достаточно. Четыре в запасе.

Оставалось полтора часа до заката. Хватит.

Я принялся за работу. Табурет со сломанной ножкой разобрал на составные. Нож оказался тупым, но дерево сухое, легло на щепу чисто. С нижней полки стеллажа снял доску — она не была прибита, просто лежала на скобах. Ещё одна. На полу кладовой нашёл обломки ящика. Всё пошло в общую кучу у печи.

Промасленная обёртка от какой-то железки — на растопку. Щепа — шалашиком. Зажигалка чиркнула, огонёк лизнул бумагу. Пламя пошло неохотно, задымило, потом окрепло, вытянулось. Тяга есть — дымоход чист. Печь загудела, сначала тихо, потом увереннее.

Поверх горящей щепы — угольные куски. Осторожно, по одному. Чёрный блестящий антрацит зашипел, потом начал потрескивать. По кухне поплыл запах горячего камня.

Дверцу закрыл, поддувало — приоткрыто. Металл защёлкал, расширяясь от жара.

Я представил, как наверху, под красным куполом, показатель заряда дрогнул и пополз вверх. Тридцать шесть процентов. Тридцать семь. Медленно, но процесс пошёл. Пока уголь держит температуру, мне нужно заготовить дров на всю ночь.

Следующие сорок минут я ломал, пилил и рубил. Ножом и руками — других инструментов не было. Ящик из кладовой, вторая полка, кусок дверного наличника в коридоре первого этажа, который и так болтался на одном гвозде. Каждая деревяшка — топливо, каждая щепка — минута тепла. Руки покрылись занозами, но заноз я не чувствовал — пальцы помнили работу с деревом и металлом, даже если голова была занята расчётами.

Куча дров выросла в углу кухни. На глаз — часов на шесть, если чередовать с остатками угля. Негусто, но на первую ночь сойдёт.

Снаружи свет начал меняться. Из окна кухни, выходящего на запад, я видел, как солнце тонуло в океане, окрашивая воду в багровый. Красиво. Отметил и отложил, на красоту времени нет.

Мокрый уголь я разложил на каменном полу рядом с печью — пусть сохнет от жара. К утру, может, дойдёт до кондиции.

Боцман лежал у печи, вытянувшись в полный рост. Урчал. Его спокойствие — лучший барометр: пока кот расслаблен, бояться нечего.