— Бей, пока не поздно.

— Ну, как же так, как же так! — беспомощно бормотал Вадим, ища поддержки у монаха.

— Бей! — зло взглянул отец Анисим. — Потом покаешься за грех свой.

— Агрххх!

Вадим резко развернулся и, что есть силы раскрутив кистень, обрушил удар тяжёлой гирьки на голову послушника. Череп раскололся, плеснув на землю ярок-алой кровью.

— Живой ещё был, — задумчиво произнёс кузнец, — видимо, они не так быстро перерождаются.

— За полдня, — угрюмо подтвердил отец Анисим, — не раньше.

Вадим понял, что его обманули и заставили убить ещё живого человека. Выронив кистень из рук, он прижал ладони к лицу и горько разрыдался.

— Поплачь, отрок, так тебе легче будет. А то люди, бывает, уходят в себя и не слушают более никого.

— Тяжек сей грех, но и другого выхода не было, — произнес отец Анисим и горько вздохнул.

И они засобирались в обратный путь. Отец Анисим хотел сразу уйти, но кузнец не согласился с ним, объяснив, что мертвецов здесь больше нет, а вот ценности наверняка остались. Вадим молчал, погрузившись целиком в своё горе. Но движение — это жизнь и, шагая вслед за остальными и машинально собирая и перенося различные вещи, он отходил от стресса, постепенно отпуская от себя эту ситуацию.

По деревне они бродили ещё полдня, пока солнце не стало клониться к горизонту, собрав много трофеев из брошенного в разных местах оружия, разных предметов обихода и вещей. Всё забрать им за один раз всё равно не удастся, и они потратили ещё два часа, чтобы отнести все трупы в одно место и сжечь их, заложив сухим хворостом. После чего ушли, полностью навьюченные своей добычей, но многое и оставив на месте.

Шли молча, каждый думал о своём, постепенно старик монах стал сдавать. Ноша была его тяжела. Вадиму тоже было тяжело, но его худоба не была признаком слабости, всё же, он был жилистым и молодым. Навесив на себя кучу вещей, он пёр поклажу, не снижая темпа. А вот отец Анисим с каждым метром сдавал.

Между тем вечер уже вступил в свои права, и с каждой минутой темнело всё сильнее, и становилось страшнее. К ночи поднялся сильный ветер, лес стал шуметь листвой и кронами. Бестелесный шёпот вместе с сумерками стал наполнять округу, заставляя всё чаще вспоминать имя Господа. Уже не только отец Анисим, но и Елизар стали потихоньку шептать молитвы.

Вадим шёл молча. Что толку шептать молитвы? Не сказать, чтобы он был закоренелым атеистом, в Бога верил. Но вера его была, скорее, данью традиции, чем зовом сердца. Бабушка верила, мать почти верила, отец в церковь тоже, бывало, ходил, а Вадим только считал, что верит. Вот и сейчас он вымотался до морального отупения.