— Думай, Аким, как мы можем того достичь и сходить в село, и я думать буду.

Аким кивнул, продолжая чесать себе уже спину, а Серафим спокойно развернулся и ушёл. Удочка была закинута, и Аким будет думать, но, сделав два шага, Серафим обернулся.

— От Елизара я слыхал, что ляхи там погибли, а у ляхов есть и оружие дорогое, и монеты водятся, сказывают, что и золотые дукаты.

При упоминании золота, глаза Акима полыхнули каким-то сверхъестественным огнём, и он застыл, переваривая полученную информацию, а Серафим ушёл. Дело было сделано, теперь нужно было только ждать, когда Аким дозреет и сможет перебороть свой страх. Жажда наживы — страшная жажда.

Аким дозрел через два дня. Видимо, в нём одновременно боролись и жадность, и страх за свою шкуру. Серафим тоже боялся, да ещё как, но им тоже двигала жадность, жадность к славе и власти. Он был простым иноком-библиотекарем в заштатном монастыре.

Никаких других возможностей у него не было, только лишь перспектива всю жизнь возиться с книгами, ремонтируя и переписывая их и, собственно, на этом всё. Настоятель был ещё не стар, так что и здесь ничего не светило. А вот мертвяки сулили ему будущее, как это ни странно, казалось бы, со стороны.

Довольно давно Серафим в библиотеке наткнулся на одну книгу, которая своей обложкой резко отличалась от остальных. По чёрной иронии надпись на старогреческом гласила, что это житие святого Агриппия, а на самом деле книга и вовсе не имела названия. Была она тонкой, но, как оказалось, с подвохом.

Первые несколько листов у книги отсутствовали, многие заляпаны чем-то бурым, отчего текст на них был не читаем, но в целом примерно половину из всего текста можно было разобрать. Написан он был на старогреческом, но как-то странно, и Серафим немало времени потратил на то, чтобы понять, о чём там шла речь. А шла она, как он, в конце концов, разобрался, о демономании колдунов. В книги приводились разные примеры, один из которых весьма заинтересовал Серафима.

В нём говорилось о похожем случае поднятия мертвецов с кладбища неким колдуном и натравливании их на магистратуру славного города Бремен. Книга, очевидно, являлась переписанной каким-то греческим монахом с аналогичной латинской. Каким образом она попала в Пустынь, Серафим и не догадывался, видно, случайно, а может и по злому умыслу.

Сначала Серафим крестился и отбрасывал гнусную книженцию, но любопытство и тяга к тайным знаниям оказались гораздо сильнее, и он снова хватался за неё обеими руками. Однажды поздно вечером, когда он вглядывался в слабо видимый текст, между написанных строк стали проявляться другие.