Великий князь Владимир хоть и не срывался в приступы гнева на глазах советников, но и вернуть себе ясность мыслей никак не мог. Слишком тяжело ему было видеть, как прямо на глазах рассыпается казалось бы прочная крепость его власти. Ведь всего пару лет назад об этом и помыслить нельзя было. А началось это…. Поневоле приходила мысль о том, что возня с ромеями еще никого до добра не доводила. Но тут же было и понимание того, что сама идея была хороша, просто ее противники оказались более умными, хитрыми, а может просто удачливыми. И от этого становилось еще более невыносимо. Помогло бы вино, но пить его он сейчас избегал. Боялся, что после первого приносящего облегчение кубка последует второй, третий и так далее. Это было бы равносильно самоубийству. Оставалось лишь в очередной раз довериться советникам. Особенно Добрыне, постоянно выручавшему из воистину безвыходных положений.

Добрыня, тот самый четвертый, встал, и острием длинного и тонкого кинжала указал на разостланную на столе карту, изображавшую сам Киев и подступы к городским стенам.

— Тут все начертано, но карту видел каждый из нас. Важнее другое — что нам делать теперь, когда войско ослаблено после разгрома у Переяславля, а под знаменем Хальфдана Мрачного будут появляться все новые отряды.

— Кто именно?

— Тебе перечислить всех, Владимир, или достаточно основных? Снорри Вещий, Ставр Осторожный, Богумил Соловей. Я не говорю о менее значимых князьях, которые тоже захотят присоединиться к побеждающей стороне. А у нас… Путята?

— Из девяти тысяч, вышедших в поход на Переяславль, вернулось около двух. Чуть больше двух… — вздохнул опытный военачальник, понимающий всю тяжесть подобного. — Боевой дух после разгрома, сами должны понимать, невысок.

— Может поверстать ополченцев среди киевлян? — задумался Владимир. — Хотя б на стенах постоять, но сгодятся.

— Поверстать можно, племянник. Но вот не откроют ли они ворота ночью, не спустят ли веревочные лестницы для «теней» Роксаны Змейки? После союза с Византией и похода на Переяславль мы может положиться разве что на тех киевлян, которые приняли христианство.

Повисшая тишина яснее ясного свидетельствовала о том, что все собравшиеся это понимают. Но и ничего не делать тоже не могут, пытаясь хотя бы простым перебором возможностей нащупать те пути, которые не ведут к гибели. Вот только Добрыня уже нашел такой путь. Просто сначала хотел дать высказаться остальным, особенно Владимиру, как великому князю. Однако, ничего неожиданного не произошло. Потому он продолжил, меняя направление разговора.