Вражеское войско практически не беспокоило, разве что самую малость, посредством тех самых небольших конных отрядов. Вялая перестрелка с обеих сторон не более того. Да и то с учетом заходящего солнца она затухала. Зато топоры продолжали стучать. Оно и понятно, щиты да лестницы сколачивать и при свете факелов можно.
— А могут они не Медные ворота атаковать, а, например, Перуновы? — полюбопытствовала Змейка, напряженно вглядывающаяся в сгущавшуюся темноту. — Нам бы это было неприятно. Пока те же метатели «греческого огня» подтащишь, много времени уйдет.
— Могут. Но не станут. Это тебе не изгон и не многошаговая атака. При первом, как ты помнишь, пробиваются к еще не успевшим закрыться воротам, а то и к нескольким… Вторая же позволяет делать ложные движения, раздергивать в разные стороны воинский запас защитников. Здесь не то. Пойдут завтра к другим воротам на приступ, так их стоянка почти без защиты останется перед возможной нашей вылазкой. А там обоз, там казна и припасы. А коли все двинутся, то и мы с помощью благосклонного взгляда обитателей Асгарда и собственного разума все свободные силы к другим воротам перебросим.
— Разумно.
— Есть у меня такая привычка, — подойдя к Роксане. Я остановился у нее за спиной и обвил руки вокруг талии своей валькирии. — Хватит уже глаза мучить, все равно ничего толкового не разглядишь. Отдыхать пора, завтра мы должны быть бодрыми и полными сил. Они нам пригодятся.
— Значит в детинец?
— Туда, красавица моя, туда. Утро вчера мудренее, как говорится в детских сказках. Но и там порой встречаются умные мысли.
Превозмогая легкое сопротивление девушки, я увлекал ее к выходу из башни. Нам и правда следовало отдохнуть. Ну а если что, так нас сразу призовут. Иначе и быть не может.
Интерлюдия
Лагерь Владимира Святославовича у стен Переяславля
Засыпать под звуки топоров. Пил и руганть людскую — не самое приятное занятие. Да и хорошему сну мало способствует. Владимир Святославович это знал, но поделать ничего не мог. Но все же понимания необходимости хорошего настроения поутру никак не добавляло. Напротив, уменьшало и так невеликие запасы доброты и терпимости к происходящему. Поэтому ничего удивительного, что в разбудившего его звоном колокольчика слугу полетела сперва ругань, а потом и нашаренный сапог.
Жалобно пискнув. Слуга скрылся по ту сторону шатра, ну а мрачный великий князь Киевский стал подниматься, одеваться и вообще приводить себя в порядок. Понимал, что перед своими людьми надо показываться лишь в подобающем облике, коли есть такая возможность.