— Да, да, конечно, — снова закивал Рудольф и заулыбался глупой, счастливой улыбкой, которую даже не надо было играть, сама собой вылезла.

Двое кивнули на прощание и потопали к штабу. Рудольф остался у калитки вдвоём с Мозером.

Хайнц докуривал, привалившись к столбу, и щурился на него сквозь дым.

— Послушай, Руди, — сказал он. — Твоя неуклюжесть меня уже бесит. Сначала ты сломал мне прицел. Теперь облил меня помоями.

— Ну… ты же знаешь, я всегда был такой.

— Знаю. — Мозер затянулся. Светлые глаза смотрели сквозь дым не мигая. — А может, ты это всё нарочно?

— Что ты, Хайнц? — Рудольф улыбнулся и покачал головой. — Как ты мог обо мне такое подумать? С другом, и вот так!

Он сделал шаг ближе. И, продолжая улыбаться, сунул одну руку в карман шинели.

Там, в кармане, лежал складной нож швейцарской работы: два разных лезвия да консервный ключ, потёртые накладки рукояти сделаны из орехового дерева. Его подарили Рудольфу в гумракском госпитале: весёлого раненого с их палаты отправляли домой, в Германию, без ноги, и тот на прощание раздавал имущество, которое ему больше не могло пригодиться. «По глазам вижу, Фогель, что ты будешь драться за Германию до последнего, — сказал безногий. — Держи. Не кинжал, конечно, но вещь очень полезная».

Другого оружия у Рудольфа не было: карабин остался в штабе, у стены той комнаты. А у складника сперва нужно было вытянуть короткий клинок из щели рукояти, зацепив ногтем за выемку, и только потом можно было бить.

Ладонь на рукояти вспотела.

«План дурной, — думал Рудольф, улыбаясь однокласснику. — Почти безнадёжный. Отвлечь. Показать на что-то за его спиной. Секунды на лезвие, и…»

И тут он сам себе удивился.

Его не мучило, что перед ним Хайнц. Одноклассник, сосед по парте, с которым они когда-то менялись марками. Его не мучило само возможное убийство. Его мучило одно: он не знал, куда именно нужно ударить коротким клинком, чтобы Хайнц не успел закричать. Крикнет — вернутся конвоиры, и тогда конец. Вот, что его мучило. Только это.

«Когда ты успел стать таким, Руди? — спросил кто-то внутри, тихо и удивлённо. — Тебя же в школе трусом звали».

«Тогда мне нечего было терять, — ответил он сам себе. — А теперь есть кого».

Мозер смотрел на него, и в неведомой глубине светлых глаз шла какая-то своя, невидимая работа: подозрение боролось в них с памятью о тихом мальчике с соседней парты. А перед ним стоял этот самый мальчик, повзрослевший и нескладный, и выглядел до того жалко, что подозревать в нём расчётливого вражеского агента становилось почти смешно.

— Возможно, ты и прав, — проговорил, наконец, Мозер и отвёл глаза. — Возможно, это всё просто совпадения. Однако вот что, Руди. Лучше ко мне не приближайся. И если ты ещё хоть раз что-нибудь при мне случайно разобьёшь, я доложу господину оберст-лейтенанту. А ты его видел. Сам понимаешь, что он может сделать. — Он бросил окурок и растёр его носком испачканного сапога. — И да. Мы с тобой не друзья. Мы просто одноклассники. Вот и давай останемся просто одноклассниками.