— Вы понимаете, чем это может закончиться? — наконец спросил Багратион, уже без прежней горячности.
— Арестом. Лишением чинов. Судом, — перечислил Барклай, загибая пальцы, словно обсуждал совершенно обычные служебные неприятности. — Я всё понимаю, князь. Я не дам совершить роковую ошибку и ввязаться в сражение на встречных направлениях с вдвое превосходящим в силе противником.
Он снова поднял зрительную трубу, посмотрел на французские колонны, которые уже приближались ко второй линии, затем повернулся к Багратиону.
Потомок грузинских царей молчал. Он смотрел на Барклая, и постепенно его раздражение уступало место другому чувству, которому князь пока не хотел давать названия. Он всё ещё не соглашался с решением командующего, но уже начинал понимать, какой груз ответственности тот добровольно взвалил на себя.
Этот поступок, даже если Петр Иванович и считал, что Барклай совершает ошибку — большой поступок. Готовность пожертвовать собой. И нет, не под пулями, что очевидно и понятно, даже не так и страшно. Но когда все… абсолютно все начнут поносить на Михаила Богдановича. Когда только левый не оскорбит его… Это страшнее любых пуль.
— После сражения, — продолжил Барклай, вновь заговорив своим обычным ровным голосом, — я передам вам все бумаги, планы, сведения о резервах и состоянии войск. Если государь сочтёт необходимым меня арестовать, сопротивляться не стану. Но до окончания боя командую я.
Он помолчал, затем приблизился к князю и произнёс уже значительно жёстче:
— И вы будете исполнять мои приказы, Пётр Иванович. Не ради меня. Ради тех людей, которые сейчас стоят на укреплениях.
Багратион долго смотрел ему в глаза. За их спинами гремели пушки, где-то внизу кричали раненые, а на крепостную стену продолжали подниматься посыльные с донесениями. Наконец князь резко выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть.
— Хорошо, Михаил Богданович, — произнёс он с явной неохотой. — Сегодня — вы. Но если погубите армию…
— Тогда судить меня будет уже некому, — закончил Барклай, едва заметно усмехнувшись.
Князь невольно усмехнулся в ответ. Невесело, почти зло.
— Чёрт бы вас побрал с вашим спокойствием! — проворчал он, качая головой.
Спокойствием? Да Михаил Богданович чуть на ногах стоит, не падает от перенапряжения, которое уже случилось. Внутренние ли резервы свои подключил Барклай-де-Толли, или Бог ему помогает — не так и важно. Главное — он все еще стоит.
Он чувствует. Понимает, что с каждой секундой умирают русские солдаты. Что сдаются позиции и маршал Ней идет вперед, прорубая, как он считает, дорогу для других французских войск.