Перед ней лежал молодой солдат, почти мальчишка. Светлые волосы слиплись от пота, губы пересохли, а лицо, ещё недавно наверняка румяное и весёлое, стало серым от потери крови.
Он смотрел на девушку широко раскрытыми глазами, в которых отчаянная надежда боролась с постепенно подступавшим ужасом. Ему хотелось верить, что всё обойдётся. Ведь не могла такая красивая, словно ангел, девушка причинить ему что-нибудь дурное! Наверняка она сейчас улыбнётся, скажет, что пошутила, и всё будет хорошо.
— Сестрица, а может, не надо? — едва слышно спросил он, стараясь заглянуть Аглае в глаза. — Я ведь ещё ходить смогу? Вы только перевяжите покрепче. Я потерплю. Авось кости и срастутся.
Он даже попытался улыбнуться, но губы предательски задрожали. Мальчишка перевёл взгляд на свою изуродованную ногу, и в глазах его вдруг появился такой неподдельный испуг, что Аглая невольно отвернулась. По щекам раненого покатились слёзы. Он старательно сдерживал их, стыдясь плакать перед девушкой и окружающими солдатами, но ничего не мог с собой поделать.
— Братик, посмотри на меня, — попросила Аглая, наклоняясь ближе и осторожно касаясь его щеки. — На меня смотри, не туда. Ты ведь жить хочешь?
— Хочу, — прошептал солдат, судорожно кивая. — Очень хочу. Не хотеть жить — есть кощунство и хула веры нашей православной. Я хочу жить и ходить.
Последние слова он произнёс совсем тихо, и по его лицу вновь побежали слёзы. Аглая почувствовала, как что-то болезненно сжалось у неё внутри. Она уже несколько часов не позволяла себе ни плакать, ни жалеть себя, но этот мальчишка с его обещанием вернуться домой едва не разрушил всю её выдержку.
Лицо девушки было смертельно усталым. Под глазами залегли тёмные тени, губы побелели, а на лбу выступили мелкие капельки пота. Руки, прежде такие уверенные, теперь временами начинали дрожать, и Аглае приходилось сжимать пальцы в кулаки, чтобы вернуть им послушание. Она не помнила, когда в последний раз ела, и лишь изредка делала несколько глотков воды.
Но стоило ей вновь посмотреть на раненого, как выражение лица менялось. Усталость словно отступала куда-то вглубь, взгляд становился твёрдым, почти суровым, а в движениях появлялась прежняя решительность.
— Вернёшься, братик, — произнесла она уверенно, хотя голос на мгновение дрогнул. — Обязательно вернёшься. Только придётся тебе без ноги жить. Зато живым. А мамке твоей ты любой нужен, слышишь? Любой.
— Без ноги? — переспросил солдат, словно только теперь до конца понял сказанное. — Я в деревне уже никому не нужен. По мне и поминки справили, когда в рекруты уходил.