Николай Николаевич почувствовал, как от прежнего гнева не осталось и следа. Он посмотрел на девушку, на её смертельно уставшее лицо, на окровавленные рукава, на пальцы, которые она старательно держала неподвижно, чтобы раненый не заметил дрожи. И вдруг ему стало стыдно. По-настоящему стыдно за те слова, с которыми он сюда шёл.
Нет, она не ведьма.
Генерал вспомнил раненых, которых видел во дворе, на соломе, на шинелях, на принесённых откуда-то дверях, приспособленных вместо носилок. Большинство уже были перевязаны. У многих остановили кровотечение, а ведь именно потеря крови зачастую убивала солдат ещё до того, как ими успевал заняться врач.
Он только что побывал в дивизионном лазарете, где доктор Гринберг, совершенно измученный, едва держался на ногах и уже требовал отдыха. Но у доктора имелись обученные помощники, инструменты, необходимые припасы. Здесь же всем распоряжалась молодая девушка, которой помогали несколько солдат и подпоручик. И работа была организована так, что Раевский уже не воспринимал этот дом как бывшую гауптвахту. Перед ним находился ещё один настоящий лазарет, пусть и устроенный наспех.
— Держите его крепче, — тихо приказала Аглая, обращаясь к санитарам. — Только не ломайте ему руки. Глебушка, ты голову придержи.
— Не надо! — вновь закричал раненый, когда увидел пилу в руках подпоручика. — Господа, миленькие! Я же ещё молодой! Я в полк хочу!
Он рванулся так сильно, что двое солдат едва удержали его. Аглая наклонилась, обняла мальчишку за плечи и прижала его голову к себе. Тот судорожно вцепился в её рукав, словно утопающий в последнюю доску.
— Смотри на меня, братик, — шептала девушка, стараясь перекрыть его всхлипывания. — Слушай мой голос. Не отпускай. Я здесь. Я никуда не уйду.
Когда пила коснулась кости, солдат закричал.
Крик был такой, что Николай Николаевич невольно вздрогнул. Не боевой клич, не стон раненого, а страшный, отчаянный вопль человека, который впервые столкнулся с болью, превосходящей всё, что прежде мог себе представить. Мальчишка выгнулся, зажмурился, попытался вырваться. По его лицу текли слёзы, смешиваясь с потом, а губы беззвучно шевелились, когда на очередной крик уже не хватало дыхания.
Раевский отвернулся, услышав характерный скрежет пилы. Он видел немало смертей, сам не раз находился под огнём и привык считать себя человеком с крепкими нервами. Но здесь, в тесной комнате, где молодой солдат плакал и звал мать, ему оказалось тяжелее, чем на поле боя.
Подпоручик Никитский работал, стиснув зубы. Лицо его побледнело, на висках выступил пот, но руки оставались достаточно твёрдыми. Аглая не отпускала раненого. Она продолжала что-то говорить ему, хотя слова уже почти невозможно было разобрать. Её собственные глаза наполнились слезами, однако ни одна не скатилась по щеке. Девушка словно запретила себе плакать, пока этот мальчишка нуждался в её помощи.