Наконец всё закончилось. Раненый обмяк, тяжело и прерывисто дыша. Деревянная палочка, которую ему вложили в рот, оказалась почти перекушенной. Казалось невероятным, что у этого худенького мальчишки хватило сил выдержать подобное. Он лежал неподвижно, лишь время от времени вздрагивая всем телом, а по щекам всё ещё медленно катились слёзы.
— Живой, — выдохнула Аглая, осторожно касаясь его лица. — Вот и молодец, братик. Вот и справился.
Она подняла голову. На мгновение Раевскому показалось, что девушка сейчас потеряет сознание. Лицо её осунулось, взгляд потускнел, плечи опустились. Но затем она увидела кровь, вновь проступившую на повязке, и изменилась буквально на глазах. Подбородок упрямо поднялся, губы сжались, а в голос вернулась прежняя властность.
— Держи крепче, — потребовала она, обращаясь к Глебу, по имени, не по фамилии или чину. Никитский утопал в этом внимании. — Глебушка, спасибо тебе за помощь, за всё. Только теперь не отпускай его. Сейчас ещё больно будет, но иначе нельзя.
Она приняла раскалённый металлический инструмент, который один из солдат держал над огнём, и приступила к остановке кровотечения и обработке раны. В тесной комнате запахло палёным. Раненый снова дёрнулся, глухо застонал, и Аглая попросила подать ей иглу с нитью. Теперь она работала осторожно, почти бережно, стараясь придать оставшейся части ноги такую форму, чтобы впоследствии солдат мог хотя бы пользоваться деревянным протезом.
«Как она вообще способна на всё это смотреть? — с изумлением думал Николай Николаевич. — Да ещё собственными руками делать? Девчонка ведь совсем молодая!»
Но Аглая уже занималась следующим раненым. Она присела возле солдата, у которого осколок распорол бок, взяла кувшин и поднесла к его губам.
— Братик, давай, давай, — ласково уговаривала девушка. — Выпей немного, полегче будет. Мне ведь нынче в ране твоей разбираться, а потом всё вычищать. Давай, родной, ещё глоточек. И думай о хорошем. О доме думай, о мамке, о том, как вернёшься.
Генерал невольно встряхнул головой.
Её голос был удивительным. Мягким, убаюкивающим, почти материнским. Таким, которому хотелось верить, который хотелось слушать. А уж как должен был действовать этот голос на раненого, измученного болью солдата, который в подобные минуты, наверное, вспоминал прежде всего мать! Раевский и сам знал, что на поле боя, когда человек оказывался на краю смерти, даже самые суровые ветераны нередко звали матерей.
Николай Николаевич тихо отступил от дверного проёма. Входить и расспрашивать девушку он не стал. Теперь ему хотелось не выгнать её отсюда, а, пожалуй, тем самым воображаемым осиновым колом постучать себе по лбу за то, что вообще допустил такую мысль.