— Что скажете, господа маршалы? — спросил Наполеон, останавливаясь посреди большого шатра. — Как воевать думаете дальше?
— Сир, необходимо выждать полторы-две недели, — начал Даву, осторожно подбирая слова. — За это время подойдут подкрепления, ещё находящиеся на литовских дорогах. Мы приведём войска в порядок, подготовим новый план и возьмём Смоленск.
— Мы теряем время, — возразил Мюрат, с досадой посмотрев на собственные ноги.
Ему было крайне неловко сидеть на носилках в то время, когда остальные маршалы стояли, а император ходил вокруг стола, заложив руки за спину. Ранение не позволяло Мюрату свободно передвигаться, и это обстоятельство раздражало его почти сильнее самой боли.
— По всем расчётам, если мы не разобьём русских здесь, то будем вынуждены становиться на зимние квартиры в Смоленске, — задумчиво произнёс Наполеон. — Но если новое сражение состоится лишь через две недели, мы дадим неприятелю слишком много времени для усиления армии.
Он остановился, по привычке заложил руку за жилет и принял горделивую позу, словно собирался позировать придворному художнику. Однако лицо императора оставалось мрачным, а взгляд то и дело возвращался к повреждённой треуголке.
— Русские заключили мир с турками, — продолжил Бонапарт. — Теперь они перебрасывают крупные силы ближе к Москве. В пути находится и Южная армия генерала Тормасова. Она движется по хлебным малороссийским землям, где не испытывает особых затруднений со снабжением. Ещё три недели, самое большее месяц, и эти войска могут соединиться с главными русскими силами. Тогда численное превосходство, которым мы пока располагаем, станет куда менее значительным.
— И всё же мы непременно разобьём неприятеля, сир, — уверенно заявил Даву, расправляя плечи.
Это были именно те слова, которые на подобных совещаниях прежде чаще всего произносил Мюрат. Он отвечал на совещаниях за пафос и лозунги. Но теперь король Неаполитанский молчал. После ранения он начал признавать самому себе, что храбрость, пожалуй, никуда не исчезла, а вот безрассудная отвага уже не так охотно посещает его горячее сердце.
Да и пёстрые одежды, прежде служившие едва ли не главным отличием маршала от остальных военачальников, теперь казались ему не столь уж необходимыми. Мюрат с неприятным чувством вспоминал, как беспомощно лежал после ранения, не имея возможности даже самостоятельно подняться. Оказалось, что смерть совершенно равнодушна к золотому шитью и роскошным плюмажам.
— Не две недели, — решительно произнёс Наполеон, обводя присутствующих тяжёлым взглядом. — Десять дней. Десять дней на подготовку нового сражения и приведение всех сил в порядок. Больше дать вам не могу.