— Что с нами теперь будет?
Я знала, что она понятия не имеет, но я просто всегда ожидала от неё какого-то ответа. Я ожидала, что она молча что-то подскажет.
Я ещё не знала, что мама уже сильно больна.
Нас привели в палатку с кучей клеток внутри. В каждой клетке был земляной пол и около 40 металлических спальных лежаков. Они были похожи на двухъярусные кровати или полки, поставленные одна на другую. Нам с мамой сказали раздеться и надеть эти робы из мешковины. Я знала, что ей стыдно, но спрятаться было негде. Когда мама сняла с себя одежду, я увидела пурпурно-зелёные пятна, расползающиеся по её ногам и груди. К тому же она очень исхудала.
— У тебя уже закончился инсулин? — спросила я.
— Тс-с! — зашикала на меня она.
Очевидно, ответом было "да". За дни бегства без еды, воды и лекарств она истощала до кожи и костей. Она, конечно, ничего не говорила, но ей нужна была помощь.
— Прошу вас, — сказала я офицеру СД, забиравшему нашу одежду. — Можно ей врача? Или хотя бы выпить сока?
Офицер только расхохотался и шлёпнул меня тыльной стороной ладони. Мама вытерла мою кровоточащую губу и снова сказала:
— Тс-с… Я в порядке.
Но она не была в порядке, и мы обе это знали. Тем не менее, было удивительно, как быстро всё произошло. Это были первые дни в лагере. СД заставили нас заливать бетон и таскать гигантские стальные трубы, чтобы укрепить стену лагеря. Однажды я увидела, как у мамы подгибаются колени, и попыталась вытащить часть труб из её ноши, но она прогнала меня. Вскоре после этого она упала в обморок. У неё образовалась огромная шишка на затылке, которая, как она утверждала, ничего особенного не значила.
Но той ночью она продолжала хныкать рядом со мной на нашем лежаке.
— Мама? Ты в порядке?
— Тс-с, — ответила она.
— Мама, можно мне взглянуть на твою шишку?
— Тс-с.
— Давай я принесу тебе воды.
— Тс-с.
Своими последними вздохами на Земле она уговаривала меня замолчать.
— Тс-с, тс-с, тс-с, — повторяла она, пока не перестала издавать вообще ни звука, и я поняла, что она умерла.
На следующее утро, когда я прижалась к покойной матери, её кожа была холодной и твёрдой, а лицо серым и хмурым. Мне не хотелось оставлять её, но если я не явлюсь на перекличку, то меня накажут. Поэтому я завернула её в наше единственное колючее одеяло и молча оставила там.
Я сделала то, что ты мне велела, мама.
Я ничего не сказала.
Мне хотелось кричать во всё горло, особенно когда я вернулась в клетку той ночью и обнаружила пустой лежак, на котором обычно лежала мама, но всё же я промолчала.
Не знаю, что я делала и как выжила после того, как мамы не стало. Проходили дни, недели, может быть, месяц, но я не произносила ни слова. Я заливала бетон, таскала камни. Каждый день я просыпалась удивлённая и разозлённая тем, что ещё жива.