— Мы должны говорить "спасибо" за то, что вообще стоим на ногах, — сказала Кенна, когда я увидела её в очереди за едой.
Сначала я не поняла, что она обращается ко мне. Я редко с кем разговаривала, если только не в ночном молитвенном кругу нашей клетки.
— Меня зовут Кенна, — представилась она. — Меня привезли на последнем автобусе.
Она выглядела примерно моего возраста, но её проникновенные глаза были намного старше. В её взгляде было что-то ошеломляющее и свирепое.
— А тебя зовут...?
— Э-э... Рания.
Я искренне удивилась — не припоминала, когда в последний раз кто-то хотел узнать моё имя или вообще что-либо обо мне, кроме иммиграционного статуса или способности противостоять жестокому обращению.
— Не пойми меня неправильно, но ты сказала "Эрания" или "Рания"? — спросила Кенна. — Не хочу ошибиться.
Я не смогла удержаться от смеха, чего, опять же, я не делала уже очень давно.
— Просто... Рания, — сказала я ей.
И она одарила меня ослепительной улыбкой.
До сих пор не знаю, верю ли в любовь с первого взгляда, но я почувствовала, как что-то вспыхнуло, когда Кенна улыбнулась мне. От неё исходил какой-то электрический ток. Или, может быть, это был вызов. Не знаю, как объяснить это даже самой себе — эту внезапную жажду быть рядом с ней. Я удивилась, насколько близкими и искренними мы могли быть друг с другом почти сразу. И когда она пела для детей в нашей клетке перед сном, всё остальное, казалось, исчезало. Голос Кенны отдавал такой глубиной и спокойствием, что мне показалось, будто я растворяюсь в её песне и не хочу возвращаться.
Я никогда не считала себя квиром, пока не встретила Кенну. Я стала общаться с ней и узнала о её жизни. Мне захотелось — нет, я ощутила потребность — стать частью её жизни. Сначала я думала, что Кенна мне просто нравится, хотя она девушка, но вскоре поняла, что люблю Кенну за то, что она девушка. Я не могла поверить, как сильно я полюбила её посреди всего этого горя и страданий. Кенна пробудила во мне нечто сильное и неоспоримое — стремление, надежду, мечту, которые поддерживали во мне жизнь. Наверное, когда живёшь на грани смерти, нет причин прятаться от самой себя. Всё заканчивается и начинается одновременно.
Сирены объявляют утреннюю перекличку, и всем велено явиться к флагштоку на жатву.
— Ещё одна жатва! — бужу я Кенну и шепчу ей.
— Что? Когда? — переспрашивает она.
— Прямо сейчас.
Она подавляет очередной приступ кашля и целует меня.
— Всё в порядке, — говорит она. — Это просто взрыв радуги.
Я не могу не улыбнуться. Так говорила одна мама в нашей клетке своей маленькой дочери, когда мы стояли на последней жатве, а девочка всё плакала.