— Но произносите.

— Потому что, Ваше Святейшество, кто-то должен говорить вам не только то, что удобно для формулы о Предвестнике.

Патриарх сел. Усталость пришла резко, но он не позволил ей выйти на лицо.

— Вы считаете его опасным?

Орн усмехнулся, не скрывая злости.

— Я считаю опасным всё, что произошло с момента, когда мы решили заменить Ардора храмовым гвардейцем с прокачанными каналами. Новый Аврел опасен особым образом. Установка опасна отдельно, но их связь опаснее всего. Но сейчас, возможно, он единственный, кто понимает хотя бы часть того, что мы сами открыли.

— То есть вы предлагаете слушать его?

— Я предлагаю слушать, проверять, записывать и не давать ему людей без крайней необходимости. Особенно людей с сильными каналами.

— Вы боитесь живого стабилизатора?

— Я боюсь, что он начнёт строить вокруг себя не машину, а новую породу служителей из призванных и фанатиков.

Патриарх посмотрел на лист со словами «дверь заметили».

— Вы слишком поздно начали бояться, магистр.

— Да, Ваше Святейшество. — Орн склонил голову.

Прямой ответ прозвучал неожиданно жёстко, но Патриарх оценил это выше любых извинений.

— Сегодня вечером внутренний круг услышит формулу о Предвестнике. Вы будете присутствовать.

— Как технический свидетель?

— Как человек, который не позволит им превратить всё в хор восторгов.

— Это опасная роль.

— Все безопасные роли закончились ночью.

Орн поклонился и ушёл.

К вечеру Ларнас приготовил для собрания Внутреннего Круга не зал торжеств, а старую Палату Устава. Там обычно разбирали споры между крупными храмовыми домами, утверждали назначения и решали, кого отправить в дальние страны с правом говорить от имени Церкви. Палата подходила лучше храма. В храме люди ждут чуда. В Палате Устава они хотя бы помнят, что за чудеса приходится отвечать бумагами, людьми и деньгами.

Пригласили двадцать семь человек. Главы основных палат, хранителей печати, высших наставников, командующего внутренней гвардией, старших богословов, врачебного главу Первого Зова, магистра Орна, начальника закрытой канцелярии и ещё несколько людей, без которых невозможно было держать Ларнас. Никого из обычного духовенства. Никого из внешних храмовых домов. Никого из тех, кто любил говорить красиво раньше, чем понимал цену сказанного.

Патриарх вошёл первым.

Он занял место не на возвышении, а у длинного стола. Это сразу задало тон: не проповедь, а закрытое решение. Люди встали, дождались его жеста и сели. На столе перед каждым лежал пустой лист для заметок, но чернила подали только троим назначенным писцам. Остальным не доверили даже это. Всё услышанное должно было остаться в памяти до утверждения формулы.