уже доковылял до стола и использовал его как преграду. Гонсало сделал пару шагов — Рамиро тоже. Остановившись, они смотрели друг на друга через стол, как два заклятых врага. — Ты поплатишься… — прошипел Гонсало. В глаза Рамиро бросилось начатое письмо: Любовь моя, детка, птичка… Осыпаю поцелуями твоё личико, твою нежную шейку… С этим ожерельем она станет ещё прекраснее… Рамиро задохнулся от негодования. — Ты украл у мамы… чтобы подарить… этой… шлюхе?! В одно мгновение он широким махом руки сгрёб и снёс со стола всё, что на нём было. Вместе с письмом взметнулись в воздух бумаги, с брызгами полетели на пол чернильница и почти опустошённый графин с вином, блеснуло жемчужное ожерелье. Солнечный луч, блуждавший по столу, высветил открывшиеся взору несколько огненно-красных слов. Рамиро пробежал их глазами и зажмурился. Когда громадный и опасный, как дикий зверь, Гонсало схватил его за плечо и дал пощёчину, Рамиро, с крепко сжатыми губами, взглянул на него в упор. В тот же миг отец — угроза и мучение — исчез. Вместо него на потёртом ковре стоял крошечный человечек. Потрясённый, Рамиро наклонился, разглядывая его, попятился и отвернулся, чтобы рвущееся наружу содержимое желудка не попало на человечка. Его вывернуло. Он шагнул по направлению к двери и рухнул без чувств. …Кто-то его тормошил, брызгал в лицо водой. Рамиро открыл глаза — над ним склонились Леокадия и мать. Он заплакал. — Я случайно, мама, прости… Так вышло… — Можешь встать и сесть на диван, сынок? — Стойте! Стойте на месте!!! — Что случилось, братец? — спросила Леокадия, статная и черноволосая. Заливаясь слезами, Рамиро всё рассказал. Мелкими шажками, глядя под ноги, Гьомар с безумным видом добралась до дивана и упала на него. Никогда не терявшая самообладания Леокадия огляделась, а потом осторожно встала на колени, чтобы заглянуть под стол. Вскоре она поднесла к лицу матери раскрытую ладонь. В ней сидел Гонсало в своём сильно уменьшенном варианте и злобно кричал, махая кулачками, но до них доносился только писк. Гьомар завыла, раздирая лицо: — А-а-а-а… …Когда Алехандро вернулся в кабинет отца, от замытого ковра шёл неприятный запах. На диване в полной тишине сидели Гьомар с Леокадией, а между ними — несчастный и взъерошенный Рамиро. На всех троих лица не было. — Мама, что?! — спросил Алехандро, но Гьомар, задыхаясь, только помотала головой. — Мы ждали тебя, — сказала Леокадия. Рамиро заревел в голос. — Он бил меня! Чуть ухо не оторвал! — Отец? Бил?! — Алехандро был неприятно поражён. — Я поговорю с