— В легионе такие вещи решались проще, — согласился Пьер. — Там, если из тебя хотели сделать показательный пример, ты хотя бы знал, за что. И кто.

Он оттолкнулся от стены.

— Ладно. Вы тут продолжайте спасать мир в своих отчётах. Мне нужно хотя бы пару часов попробовать поспать. Вдруг завтра опять война, только в другом формате.

— Завтра тебя снова будут спрашивать всё то же самое, — сказал Хортон. — Только уже другие люди и другими словами. Приготовься.

— Я готов, — ответил Пьер. — Я двадцать лет отвечаю на один и тот же вопрос: «почему выстрелили». Просто раньше спрашивали те, у кого на плечах были погоны, а не галстуки.

Он вышел в коридор. Свет бил по глазам. Охранник всё так же сидел на стуле, газета сползла почти на пол.

— Надышался? — спросил он лениво.

— Твоим кислородом — никогда, — сказал Пьер и пошёл по коридору к комнате.

Шёл и думал о том, что настоящая усталость даже не в том, что сегодня сгорело одно судно и умерли люди. Настоящая усталость — в повторении. В том, что завтра он будет говорить то же самое, что и сегодня. И послезавтра — тоже. И каждый раз кто-то будет стараться поймать его на одном слове, одной интонации, одном лишнем «если бы».

Он вернулся в комнату. Внутри уже спали почти все. Джейк, свернувшись, как подросток. Рено, раскинув руки. Трэвис, уткнувшись лицом в подушку. Дэнни лежал на спине, глядя в потолок. Не спал.

Когда Пьер вошёл, он повернул голову.

— Всё? — тихо спросил он.

— Ненадолго, — ответил Шрам.

Они обменялись короткими взглядами — двух людей, которые понимают, что ничего ещё не кончилось. Потом Пьер забрался на свою койку, лёг, повернулся лицом к стене.

Где-то далеко, за бетонными стенами, продолжали мигать огни, двигаться краны, гудеть моторы. В другом мире обрабатывали данные, смотрели записи, составляли сводки. Жизнь в таблицах и графиках. Здесь, в бежевом коридоре, жизнь сводилась к одному: дожить до утра, не сказав лишнего и не тронув того, что можно было бы оставить в молчании.

Он закрыл глаза ещё раз, погружаясь в темноту, но внутренняя картинка не исчезла. Она вспыхнула с новой силой — лодка, качающаяся на волнах, прицел, наведённый на цель, и ослепительная вспышка, за которой последовал огонь. Этот образ был знакомым, почти привычным, но теперь к нему добавилось что-то новое. Он увидел лицо в строгом костюме, с холодным взглядом, которое склонилось над ним, держа в руках диктофон. Красный огонёк на экране устройства пульсировал, словно живой, напоминая о чём-то важном, но ускользающем.

Две войны, в которые он вляпался. И ни из одной выйти уже нормально не получалось.