— А вдова Третьякова совсем умом тронулась, — вдруг услышал я.

— Это какая? Которая вдова товарища министра?

— Она самая. Приходила еще ругаться, помню, требовала лечебницу убрать. Вздорная баба. Вот и Мика говорит…

— Кто такой Мика? — я попытался ограничить круг вовлеченных лиц.

— Так дворник наш, чухонец. Он и рассказал, что Лидия Гавриловна заговариваться начала, бормочет что-то под нос себе. Грозилась вас, барин, застрелить. А давеча видели, как она ружье из окна высунула и высматривала кого-то.

Ну вот, только сбрендивших старушек мне не хватало. Предположим, даже если она умудрится зарядить охотничье ружье, попасть из окна по кому бы то ни было она вряд ли сподобится. А если на лестнице подкараулит? Да и мало ли кто пострадать может. Срочно надо сливать ее в сумасшедший дом. Только как это сейчас делается? Никогда не интересовался. На скорой буйных мы полиции передавали. А с тихими не сталкивался. Надо спросить у специалиста. А где-то у меня визиточка была. Вот, кстати. Бехтерев Владимир Михайлович, заведующий кафедрой нервных и душевных болезней Медико-хирургической академии, ординарный профессор, действительный статский советник. Нижегородская, десять. Телефончик имеется, четырнадцать семьдесят пять. Звоним.

К счастью, психиатр оказался на месте. И в положение вошел. Сказал, что ради помощи коллеге сам приедет, вместе с врачом из больницы Николая Чудотворца, Скржинской Еленой Владимировной. Ибо для недобровольной госпитализации нужна комиссия врачей и прочее. Вот и славно. Безумную старуху — на Пряжку, и жить дальше спокойно.

А Кузьма терпеливо чего-то ждал, не уходил. Неужели важные новости не все прозвучали?

— Что еще? — спросил я, когда закончил разговаривать с Бехтеревым. — Кстати, сейчас метнись, сладостей к чаю купи. Профессор приедет, большой человек, угостить надо.

— Так и вы, барин, тоже профессор. Всех угощать, что ли? Вон, баранки есть.

— Розог тебе не хватает, много говорить начал.

— Весточка вот из Знаменки пришла, почитайте пока, — вдруг выпалил слуга. — А то подумали, небось, что вру.

Он вытащил из кармана слегка примятый и сложенный пополам конверт. Адресован Невструеву, от какого-то Иванникова Петра.

— Это кто? Зачем мне твое письмо?

— Так это кум мой отправил, запутался маленько. А писано вам, не сомневайтесь даже.

Писал явно какой-то профессионал, почерк аккуратный, с завиточками, речевые обороты мелкобюрократические. Вначале стандартное «Милостивый Государь наш, барин дорогой! Покорно обращаемся к вам, ваши верные и преданные крестьяне с просьбой и жалобой на тяжкие наши обиды и несправедливости. Не на кого больше нам надеяться, кроме вас, нашего милостивого господина, что защитит нас и рассудит по правде». И дальше традиционные жалобы на жизнь: «Управляющий ваш, Иван Петрович, и староста деревенский, Михайло Ильич, совсем без меры над нами измываются. Управляющий на нас тяготы накладывает невыносимые… Более того, свои дела тёмные он творит, присваивая себе часть наших трудов и стараний. Говорит, что якобы на нужды общие идут, а сам вон как разбогател. Наша жизнь стала невыносимой, совсем нет спасения… Надеемся на ваше доброе сердце и справедливый суд. С поклоном низким и верностью неизменной, крестьяне села Знаменка, числом сорок две души».