Я встал посреди двора, закрыл глаза и сосредоточился. Собрав свободную энергию, я создал перед собой призрачный, едва видимый фантом, сгусток, которому я придал ауру человека, полного злобы и воровских намерений. Мысленным приказом я направил его к воротам.

В тот самый миг, когда фантом пересек невидимую границу, двор ожил.

«Каспер», мой привратный страж, бесшумно вытек из досок забора, превращаясь в клубящийся сгусток тьмы. Но он не успел даже издать свой беззвучный ментальный вопль. Его появление стало триггером.

С сухим, резким треском, похожим на щелчок пастушьего кнута, сработала система «Жало». Из скрытого в заборе гнезда вырвался не один, а целый рой светящихся, пронзительно-синих игл из чистой энергии. Они прошили воздух и, как осы, вонзились в фантом, поразив тот током.Призрачная фигура дернулась в беззвучной, уродливой конвульсии, замерцала, как догорающая свеча, и рассыпалась мириадами гаснущих искр. Если бы вместо фантома был человек, то прошивший его разряд парализовал бы противника, пригвоздив того к месту. Ни напасть, ни сбежать уже не получится.

Тишина.

Я стоял посреди двора, тяжело дыша. На губах играла мрачная, удовлетворенная усмешка.

Тест прошел успешно. Теперь мой дом был не просто под охраной. Теперь он был защищен. Пусть лезут. Их ждет очень неприятный сюрприз.

* * *

Когда князь ворвался в кабинет, Ерофеев невольно вскочил, опрокинув счеты. От визита Голицына он не ждал ничего хорошего. Кондрат Данилыч испуганно переводил взгляд с хозяина на князя.

— Вон, — бросил Голицын, даже не удостоив того взглядом.

Приказчик в ужасе уставился на купца, будто вопрошая взглядом: «Что делать то мне, Захарыч?»

— Я сказал, вон, — повторил князь, и в его голосе прозвучал такой пронзительный холод, что Кондрат Данилыч, мелко перекрестившись, пулей вылетел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Голицын медленно, с грацией хищника, прошелся по кабинету. Осмотрел полки с гроссбухами, провел пальцем в белой перчатке по резной спинке кресла. Ерофеев следил за ним, и его только что обретенная надежда усыхала, как лужа на солнцепеке.

Наконец, князь остановился перед столом.

— Чем могу служить вашему сиятельству? — выдавил из себя Ерофеев, пытаясь, чтобы голос его звучал ровно.

Голицын усмехнулся.

— «Служить»? Какое прекрасное, какое… холопское слово, Василий Захарович. Мне нравится. Но вы, кажется, немного перепутали последовательность. Сначала вы мне изряднонагадили , а теперь спрашиваете, чемслужить .

Он оперся кончиками пальцев о стол и подался вперед.

— Или ты, душа моя, не догадываешься, о чем речь? Позволь, я освежу твою короткую купеческую память. Ты, рыдая и стеная, пожаловался мне на некоего колдуна. Я, проникшись сочувствием к бедам российского купечества, оказал тебе высочайшее покровительство. Впрягся за тебя, холуя. Поставил на кон свое имя. А что же ты, мерзавец, сделал?