Он не искал паству в богатых городских соборах. Нет, земные богатства ему не нужны. Он шел по занесенным снегом деревням, по убогим погостам, по темным, промерзшим избам, где царили нужда, хворь и безнадега. И приносил с собой чудо.

Вот он входит в избу пономаря в маленьком городке Тотьма. Внутри — запах ладана и смерти. На лавке, укрытый тулупом, лежит его единственный сын, семнадцатилетний юноша, сгорающий от чахотки. Он кашляет кровью, и местный лекарь лишь разводит руками.

— Вера твоя, брат, в досках и красках, — тихо говорит Иоанн старому, убитому горем пономарю. — А нужно верить в Свет живой, что исцеляет.

Он подходит к юноше. Кладет свою холодную, тонкую ладонь ему на лоб. Он не молится. Он просто смотрит куда-то вверх, в потолок, и губы его едва заметно шевелятся. Из его ладони начинает исходить ровное, молочно-белое, мертвенное сияние. Оно не греет, оно холодит, как лунный свет на снегу.

Юноша перестает кашлять. Лихорадочный румянец на его щеках сменяется мертвенной бледностью, а затем — здоровым цветом. Он глубоко, чисто вздыхает. А в глазах отца Иоанна на мгновение вспыхивает холодный, нечеловеческий восторг.

— Свет коснулся его, — произносит он. — И даровал ему не только исцеление, но и частицу своей силы.

Он убирает руку, и юноша, еще слабый, садится на лавке. Он смотрит на свои руки, и в глазах его плещется изумление. Он чувствует, как внутри него родилось что-то новое.

В Вологде, в доме захудалого мещанина, он находит целую семью, пораженную «трясучкой». Он исцеляет их всех, одного за другим, и каждому говорит: «Свет избрал тебя. Неси его дальше».

К нему приводят молодого, разорившегося дворянина, который от отчаяния ищет спасения в вине. Престарелая мать юноши падает в ноги, молит о помощи.

— Лишь ты один, батюшка, в силах вразумить его! — стонет она.

— Я — ничто, а Истинный Свет — все! — строго отвечает Иоанн, а затем глядя в его пустые, отчаявшиеся глаза молодого алкоголика, говорит ему:

— Ты ищешь силы в вине, а истинная сила — в тебе самом. Она спит. Свет разбудит ее.

Он снова возлагает руки. И дворянин, вскрикнув, чувствует, как в его жилах вместо крови будто начинает течь жидкий лед. Его спящий, ничтожный ген одаренного, который мог бы никогда не проснуться, насильственно, грубо взламывается чужой волей. Он обретает дар. И вечного, невидимого хозяина.

Самое страшное происходит в маленькой деревеньке под Кирилловым. Туда к нему приносят крепостного мальчика, немого от рождения. Умные, полные боли глаза на худом, изможденном личике.

— О, дитя мое, — шепчет Иоанн, и в его голосе впервые звучат нотки подлинного, почти материнского сострадания. — Сколько же в тебе света… и сколько тьмы вокруг.