Тестирование было окончено. Теперь я имел полную картину: Оболенский — сильный, перспективный, но грубый и нетерпеливый «огневик». Простолюдины — «темные лошадки», сырой, но потенциально интересный материал. И, наконец, Голицын — талантливый, умный, с врожденным чувством контроля. И при всем этом –абсолютно аморальный и безжалостный. Самый перспективный ученик. И самый опасный враг.

После занятий, оставив свой выводок «одаренных» зализывать обожженные пальцы и уязвленное самолюбие, я направился к Шувалову за объяснениями. Кабинет графа встретил меня привычной тишиной и запахом дорогого табака.

— Ну, как успехи? — спросил он, отрываясь от бумаг с едва заметной ироничной усмешкой.

— Великолепно, граф, — ответил я, опускаясь в кресло. — Пара-тройка наверняка спалит себя по неосторожности, но в целом материал обучаемый. Особенно ваш новый кадр. Талантлив. Просто самородок!

Шувалов понял намек.

— Я понимаю ваше недовольство, Михаил, — с усталой деловитостью сказал он. — Поверьте, удивление мое было не меньше вашего. Но поймите и вы — это Петербург.

Он встал и подошел к окну.

— Здесь репутация и родственные связи иногда весят больше реальной вины. Князь Голицын — представитель одного из древнейших родов. Его арест вызвал в столице переполох. Дядюшки, тетушки, троюродные племянники — вся эта золоченая саранча буквально налетела на пороги Аничкова дворца.

— И Великий князь уступил?

— Он поступил как политик, — поправил меня Шувалов. — За Голицына лично поручился князь Чарторыйский, поставив на кон свою репутацию. Николай Павлович предпочел дать роду шанс искупить вину своего отпрыска службой, а не раздувать скандал, который бросил бы тень на весь наш Комитет. Представьте заголовки в европейских газетах: «В России князей бросают в тюрьму по доносу безродного колдуна». Некрасиво.

Он повернулся ко мне.

— В конце концов, мы имеем то, что имеем. Голицын под присмотром, на коротком поводке. Вы — его учитель. По-моему, весьма изысканная месть. Вы ведь теперь можете устраивать ему ежедневные порции унижения, и он будет вынужден это терпеть. Разве не восхитительно?

— Восхитительно, граф. Особенно когда понимаешь, что эту тварь подбросили именно в мою корзину!

Шувалов нахмурился, и я понял, что перегибаю палку.

— Хорошо, граф. Его будут учить, как и приказано. Но знайте: вы пригрели на груди гадюку. И с меня взятки гладки, когда, как и кого он решит ужалить. Моя задача — научить его шипеть по уставу. А уж в кого он вонзит ядовитые зубы — за это я не отвечаю!

Шувалов кивнул, принимая мою позицию.