Поэтому каждый день, когда утренняя суета на большой стройке немного утихала, я устраивал для своих «студентов» практические занятия. Это была идеальная лаборатория — контролируемая, относительно безопасная и полная живых мишеней.

Я вывозил их на Выборгскую сторону. Оцепление из людей Шувалова пропускало наш экипаж без вопросов. Мы спускались в знакомый, пахнущий плесенью и озоном подвал.

— Сегодня, господа, — говорил я, пока они опасливо оглядывались по сторонам, — у нас урок по санитарной обработке местности. Ваша задача — полная стерилизация помещения. Работаем в парах. Оболенский, Голицын — ваш сектор.

Для поручика-огневика это было любимым развлечением. Он, ухмыляясь, шел вперед и, находя гнезда «червей», выжигал их короткими, точечными плевками огня. Я его постоянно одергивал:

— Оболенский, аккуратнее! Ваша задача — уничтожить паразита, а не устроить пожар на складе! Точечно! Контроль!

Для Голицына же эти вылазки были пыткой. Его дар был тонок, почти хирургичен. Заставлять его, аристократа до мозга костей, возиться с этой «нечистью» было унизительно. Но он подчинялся, хотя с лица его не сходило ледяное, презрительное выражение.

— Князь, — командовал я. — В том углу, видите, рой «светлячков». Они безвредны. Но они — корм для тварей покрупнее. Уничтожить.

Он не отвечал. Просто вытягивал руку, и я видел, как по полу, невидимые, скользят нити его воли. Крысы. Он находил их в щелях, брал под контроль их примитивные нервные системы. И бросал, как живые снаряды, в рой светящихся искр. Крысы в панике метались, пожирая «светлячков», а затем, по безмолвному приказу князя, бросались в темные норы и там замирали навечно. Чистая, эффективная и абсолютно безжалостная работа.

Я наблюдал за ним, и во мне боролись два чувства. Восхищение — он был, без сомнения, самым талантливым и быстро обучающимся из всей группы. И холодная, глухая тревога. Он учился слишком быстро. Его ненависть ко мне была топливом, которое заставляло его превосходить самого себя.

Остальные ученики работали неуклюже, но старательно, под моим присмотром зачищая свои участки.

Однажды, после такой «уборки», Голицын подошел ко мне.

— Месье Молниев, — произнес он, причем в его голосе, несмотря на внешнюю почтительность, не было и тени уважения. — Скажите, а та тварь, что обитала здесь… Клещевик, как вы его называли… Она была сильна?

— Достаточно, чтобы убить пятерых полицейских, — ответил я, глядя ему в глаза.

— И вы одолели ее. Один. — Он усмехнулся. — Вы, должно быть, очень могущественны.

— Я просто лучше подготовлен, князь, — ровным тоном ответил я. — В нашем деле решает не столько сила, сколько знание. И умение им пользоваться. Урок окончен, господа. Можете быть свободны.