— Роман, — вроде как благодушно начал он, — ты сегодня необычайно рассеян. И твоя труппа это чувствует, из-за чего сбивается.

— Так и скажите — мы облажались, — буркнул я.

— Что, прости? — не понял моего выражения Николай Карлович.

— Мы выступили плохо, — уже чуть громче добавил я. — Вы это хотели мне сказать? Так я это знаю.

— Мне не нравится твой настрой, — нахмурился Краббе. — Что с тобой произошло? Раньше ты гораздо ответственнее относился к каждому выступлению. А тут тебя будто подменили.

Я не знал, что ответить адмиралу. Сказать как есть? Что на меня давят слова Голицына из-за того, что в них присутствует правда? И как я смогу это доказать? Заявить, что устал? Сразу же жду от Николая Карловича возражение — мол, мне еще перед его начальником выступать, где я обещал выложиться на максимум. Получается, я не держу свое слово? В итоге я не нашел аргументов своему поведению и промолчал. Но это не устроило Краббе.

— Пойдем на воздух, — поманил он меня.

Мы вышли из дома Муравьева, накинув по пути пальто. Чуть прошлись по дорожкам, после чего адмирал остановился и посмотрел мне в глаза.

— Роман, я не знаю, что с тобой произошло, но ты изменился. Раньше ты радовался выступлениям, пусть и переживал, как все выйдет. А сейчас у тебя полное равнодушие. И это произошло после нашего посещения Тамбова. Но ведь там у твоей труппы был полный успех! Что случилось?

Вдохнув холодный воздух, я понял, что не смогу соврать Николаю Карловичу.

— В Козлове я говорил с Юрием Николаевичем Голицыным. Может, вы его знаете — это известный композитор с музыкальным образованием. Ознакомившись с моими песнями, он уверенно заявил, что я их украл…

— Чушь полная! — перебил меня адмирал. — Никто так не пишет. У кого бы ты смог это украсть? Или в его словах есть доля правды, что так на тебя повлияла? — прищурился он.

— Я вам уже говорил: мои песни — это озарение, — покачал я головой. — Но после разговора с господином Голицыным я понял, что в столице на меня начнут также давить. Обвинять в краже. Люди, посвятившие себя музыке, не будут верить в мое авторство. А ведь для меня музыка — всего лишь… — тут я пощелкал пальцами, подбирая слова. — Всего лишь увлечение. Я не собираюсь всерьез ей заниматься. Мое дело — развивать поместье, которое достанется от отца. Дело моего рода. Все остальное — лишь блажь и один из способов самовыражения. Я неплохо рисую, как вы знаете. Но опять же — не собираюсь посвящать себя живописи. И вот представьте — мы прибываем в Петербург, там выступаем, а потом на меня обрушивается волна критики…