– Я собирался вручить их тебе после полуночи, – сказал он, всё ещё улыбаясь, но голос стал ниже, глубже. – Но ты, как всегда, меня опередила.
Я смотрела то на его коробочку, то на свою, и не могла сдержать смех. Глупый, счастливый, похожий на всхлип.
– Мы сошли с ума, – прошептала я.
– Да, – согласился он, доставая одно кольцо.
Он взял мою руку, небо снова взорвалось – на этот раз особенно ярко, будто салют был только для нас. Золотое кольцо легло на мой палец, тёплое от его ладони. Я достала своё, серебристое, и надела ему на безымянный палец. Они не сочетались – золото и серебро, – но это было и не важно. Важно было другое: теперь у нас было что-то общее. Навсегда.
– С Новым годом, – прошептал он, притягивая меня к себе.
– С Новым годом, – ответила я, прижимаясь к нему.
И мир вокруг действительно обновился.
Конец.
Экстра. У бедного секретаря есть слово
Экстра. У бедного секретаря есть слово
Павел.
Если бы мне кто-то сказал год назад, что наша скромная контора «Фемида-М» превратится в место, где будет ошиваться сам Виктор Хвойный, – я бы рассмеялся. А потом, наверное, вызвал бы санитаров.
Но нет. Это случилось.
И, честно говоря, иногда я тоскую по тем временам, когда нашими клиентами были исключительно бабушки с пропавшими котами и нервные студенты, пойманные на мелком хулиганстве. Тогда, по крайней мере, в кабинете Лизы не происходило... этого.
Оззи, к слову, после суда забрала Марина Викторовна. Я видел, как она увозила его на заднем сиденье своей машины, укутанного в тёплый плед. Кот выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что разъезжал по судам и раздавал правосудие. Марина прислала нам открытку через неделю – короткую, но тёплую: «Спасибо. Оззи спит на моей кровати и съел уже два килограмма паштета. Мы счастливы». Я прикрепил эту открытку к доске над своим столом. Она напоминала, ради чего мы всё это затевали.
А потом в нашу жизнь вошёл Хвойный.
Нет, сначала он, конечно, был просто «тот самый адвокат из большой фирмы». Потом «тот самый блондинистый дьявол, который чуть не раздавил наше бюро». А потом он стал... постоянным явлением. Как дождь в октябре. Как мои седые волосы, которых с каждым днём становилось всё больше.
Он приезжал без предупреждения, привозил Лизе кофе, пирожные, букеты, какие-то дурацкие статуэтки. Однажды даже коробку с живой бабочкой – та, разумеется, тут же выпорхнула и уселась на портрет, который висел у нас в приёмной. Лиза орала. Хвойный улыбался. Я мечтал оказаться где-нибудь в другом месте.
Пару раз я застукивал их.
Первый раз – случайно. Зашёл к Лизе в кабинет без стука, чтобы отдать документы, а она стояла у окна, прижатая к подоконнику, а он... он целовал её так, будто это была его последняя возможность в жизни. Я тогда так резко захлопнул дверь, что чуть не снёс её с петель. Стоял в коридоре, как дурак, и повторял: «Это сон. Это сон. Это просто сон».