— Твою… Осторожно! — охрипшей змеёй прошипел Михаил, схлопотав локтем в ухо.

— Я… — залепетал Топоруков.

— Головка не мытая! — вызверился Михаил. — Топор, смотри, куда прёшь. Иди вперёд, я за тобой.

— Не пойду, — посиневшими губами прошептал Николай. — Я, вообще, темноты и пещер боюсь! Какого икса я с вами… с тобой… зачем я сюда попёрся⁈ — скатился он в натуральную истерику.

Навалившись на ледяную стену, Топоруков замер, как вкопанный, всем своим видом показывая, что отсюда его бульдозером не сдвинуть. Если только бездыханное тело выволочь. Дышал он с задержками, с присвистом выдавливая воздух из лёгких, зрачки его расширились, из-за чего казалось, что черная пелена полностью заволокла глаза.

— Япона мама, — досадливо сплюнул Михаил. Никтофоба* ему сейчас как раз для полного блезира не хватало, да ещё с отягощённым клаустрофобией анамнезом. — Дурдом на выезде, б… ладно, сиди здесь.

— Нет! Я с тобой!

Покрывшись мелкими бисеринками пота, Николай с трудом отлип от стены. Перспектива остаться одному во враждебной пещере его совсем не вдохновляла. Находясь в метре от школьного товарища, Михаил смог разглядеть вставшие дыбом волоски на кистях рук и запястьях, торчащих из рукавов камуфлированной куртки. Николая потряхивало, мышцы его лица подёргивало в произвольном порядке, крылья ноздрей широко раздвинулись, а губы конвульсивно двигались, как у человека, который задыхается.

— А ну успокойся! — хлёсткий звук пощёчины вспорхнул под каменные своды. — Успокойся, я сказал! — второй смачный шлепок по левой щеке остановил безостановочное вращение глаз.

— Ты меня, сука, бойся! — Михаил ещё раз, с оттягом, от всей души вмазал по левой щеке клаустрофоба, долгое время скрывавшего свою фобию. — Я тебя здесь закопаю, если ты, падла, сейчас в себя не придёшь. Я тебя, урюк сушёный, собакам скормлю.

Николай ссутулился, втянув голову в плечи и выставив перед собой руки в защитном жесте. Старый друг, оскаленное в гневной гримасе лицо которого было подсвечено снизу фонарём, казался намного страшнее окружающей тьмы и замкнутого пространства. Надломленная психика нарисовала настоящее чудовище, готовое сожрать любого встречного. В отличие от человека, котята донского сфинкса во внутренних карманах куртки Михаила вели себя на удивление тихо. Михаил знал, что школьный кореш трусоват, но требовалось дожить до седых волос, чтобы понять насколько. Трусоватый подлец. Тут он поймал себя на том, что, вмазывая бодрящие пощёчины, испытывал некое удовольствие и удовлетворение.

— Успокоился?

— Да-да, да… Не надо больше…