«Вот ведь глупец. После такой статьи тебя уберут куда-нибудь в Биробиджан и ты оттуда никогда не вылезешь», — думал Луньков. Но вслух посол сказал совершенно другое:

— Я рад за вас, Михаил Сергеевич. Надеюсь, что и вся остальная пресса будет столь же объективной.

Сарказма в его словах Горбачев не заметил. Он вообще не считывал сарказм, принимая каждое слово за чистую монету.

— Но вы же поработаете с прессой? Вы же их всех знаете.

«Это с Советской прессой можно поработать, а западной прессе рты не заткнуть», — подумал посол и сказал:

— Обязательно поработаем, Михаил Сергеевич. Наши специалисты всегда держат руку на пульсе.

Мыслей Раисы Максимовны я не читал, так как «ее превосходительство» с утра «не пожелали» спуститься к завтраку. Кофе ей подали прямо в постель, о чем с негативными эпитетами в адрес супруги Горбачева вспоминала сейчас официантка Лорочка.

Наши простонародные депутаты — рабочий и колхозница — вели себя на удивление деликатно. И манеры у них были даже лучше, чем у того же Горбачева. В таких ситуациях уж лучше чрезмерная скромность и скованность, чем развязность и вальяжность.

— Михаил Сергеевич, у вас сегодня очень важный день. Выступление перед парламентом. Это экзамен на политическую зрелость, — предупредил Горбачева Луньков.

— Я, конечно, благодарен, Николай Митрофанович, за отеческий совет, но можете не беспокоиться по этому поводу. Мы всю ночь с Раисой Максимовной готовились, и речь репетировали, и книжки штудировали. И переводчик у нас хороший — товарищ Палажченко. Павел Русланович не подведет!

«Да уж, Паша действительно не подведет. И ты ему в подметки не годишься, ворона в павлиньих перьях. Не зря его дернули из Нью-Йорка, может спасет ситуацию, если тебя слишком уж занесет», — подумал посол.

А вот это нежданчик для меня. Я как раз-таки был не против, чтоб Горбачев наплел перед парламентом с три короба глупостей. А Павел Палажченко действительно сумеет спасти его от полного провала. Самое главное достоинство Павла Руслановича — он всегда знал, что от него хотят услышать и переводил косноязычную речь некоторых советских политиков в четкие англоязычные формы, вкладывая нужный смысл, но сглаживая все острые углы.

Палажченко начал изучать английский с раннего детства. Его мать преподавала этот язык в школе. На данный момент он, кроме английского, свободно говорил на французском, немецком, испанском, итальянском и Бог еще знает на каких языках. Лучший переводчик русской секции службы устного перевода секретариата ООН. Помимо свободного владения языка, Палажченко так же свободно, несмотря на очень юный для политических кругов возраст — ему в 1977-м еще не было и тридцати — ориентировался в политической картине мира.