Голицын говорил медленно, весомо, впечатывая каждое слово.

— Ты получаешь землю для своих людей. Ведь в этом твоя цель, в заботе о нации, как подобает потомку Аматэрасу? Это достойная цель, и за неё необязательно погибать миллионам. Заметь, миллионам сильнейших, чья цель — защита всего человечества от внешних угроз!

Мусасимару молчал. Долго. Он смотрел на Голицына совершенно нечитаемым взглядом, а я не рискнул «прочитать» его в этот момент — ведь даже намёк на вторжение может повлиять на исход переговоров.

Наконец он медленно покачал головой.

— Красиво, Дмитрий. Правда красиво. Как вы, русские, говорите… — он на секунду задумался, явно вспоминая. — «Мягкая постель, да твёрдо спать». Твой «мирный договор» — это мина замедленного действия, Дмитрий. Допустим, приедут десять, двадцать миллионов. Построят города. А что будет через полвека, когда их дети захотят жить по своим законам? Когда они потребуют автономии, а потом и независимости? Твои потомки назовут это сепаратизмом и бросят на усмирение армию. Я изучал историю твоей Империи, это не моя выдумка, такое бывало и не раз. Рано или поздно война всё равно вспыхнет, но уже внутри твоих границ. Вспомни историю Ирландии, историю Балкан: разделённый народ — это пороховая бочка. Я не хочу, чтобы мои потомки гибли в гражданской войне на чужбине. Лучше сейчас, одним ударом, провести черту. Пусть это будет наша боль и наша ответственность, а не подарок в виде кровавого наследства нашим детям.

Он чуть подался вперёд, нависнув всей своей массой над Голицыным.

— Японии нужна земля, и хотите вы или нет, а вам придётся потесниться. Я соберу восемь углов мира под одной крышей, на то воля небес. Это дело всей моей жизни, и будь у меня хоть ещё год — я не предам интересов нации!

Голицын слушал его с каменным лицом.

— Значит, нет? — тихо спросил он. — Ты готов положить жизни миллионов своих людей?

— Самурай, просыпаясь утром и мысленно представляя все варианты, как он может погибнуть в течение дня, освобождается от страха, — Мусасимару проговорил это, как терпеливый учитель нерадивому ученику. — Нет большей чести, чем погибнуть за свой народ, чтобы понимать это, даже необязательно быть японцем.

— Когда нет альтернативы — безусловно, — кивнул Голицын. — Но жертва не должна быть напрасной. Ты уверен, что твои люди готовы на самоубийство ради твоих амбиций? Я знаю, что это не так.

Мусасимару усмехнулся, такой кривой самодовольной усмешкой. Ни дать ни взять — морда просит кирпича.

— Япония едина, Дмитрий. Но я не глух.

Его голос вдруг изменился. Стал мягче. Тон мудрого отца, журящего неразумных детей.