— Я знаю, что есть те, кто сомневается. Есть голоса «против». Я слышу их, и допускаю, что в чём-то они могут быть правы. Будь моя воля — я бы поговорил с каждым из них лично. Ведь если соберутся трое, то получится ум Мондзю.

— Время ещё есть, Мусасимару, — напомнил Голицын. — Но оно уходит.

Он повернулся к направленной на него камере.

— Народ Японии, видят небеса, я сделал всё, что мог. Когда через два дня начнётся настоящая война — не говорите, что я не пытался её предотвратить.

ㅤ

Я откинулся на спинку кресла.

Всё.

Разговор окончен. То, ради чего мы летели сюда — всё впустую.

Эх, подвесить бы Мусасимару за яйца. Вот прямо здесь, в студии, в прямом эфире. И не пришлось бы его уговаривать. Фирсов не даст соврать, он знаком с японским гостеприимством. Никто и никогда за «поговорить» полстраны не возвращал.

Но ведь не поймут японцы такого милосердия. Начнут про «русских варваров» кричать. Ещё Мусасимару мучеником сделают, тогда совсем хана.

Да и ультиматум этот… Время переговоров, мать его…

Вот только перед нами не политик, с которым можно договориться. Перед нами фанатик, по недомыслию своему считающий себя визионером. Человек, который уверовал в свою божественную миссию настолько, что никакая логика, никакая экономика, никакие жертвы его не остановят.

Он искренне верит, что спасает Японию. И ради этого «спасения» готов утопить её в крови.

Ватанабэ с Хасэгавой сияли, как начищенные чайники. Ямамото сидел, опустив глаза. Мои девочки, сохраняя бесстрастные лица, внутренне кипели от негодования.

А я смотрел на Мусасимару и чувствовал, как внутри закипает тьма. Вязкая, соблазнительная.

Я не могу подвесить его за яйца. Но всего одно моё слово…

Да, он сильный маг. Сильнее всех, кого я встречал в этом мире. Но я — Охотник.

Если вложить всю мою мощь, всю силу моего дара…

Одно моё слово, всего одно. Не уговаривать, нет. Сломать. Вывернуть наизнанку. Заставить его ползать, умолять, подписать капитуляцию, признаться во всех своих грехах прямо здесь, в прямом эфире, на весь мир.

«Давай, — шепнула Тёмная. — Он сам говорит о праве сильного. Так пусть познает, кто сильнее!»

Искушение стало сладким, почти невыносимым. Прекратить войну одним щелчком пальцев. Спасти миллионы жизней…

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Девчонки оглянулись на меня, ведущие побледнели.

Усилием воли я спрятал ауру.

Нет.

Не так.

Да, право сильного. И да, я сильнее.

Но это тёмный путь, тот самый, от которого нас, тогда ещё юных Охотников, остерегали Старейшины. Очень легко поддаться соблазну, подчинить своей воле целый мир. А это неизбежно. Сегодня Япония, завтра ацтеки. Кто там ещё вякнет? Они, люди, или сами посадят меня на трон всего мира, или не оставят мне выбора, и мне придётся подмять этот мир под себя, просто чтобы защитить своих близких. Или даже просто опасаясь за своих близких.