Освальд отпил ещё из кружки, прочистил горло.

— Я так тебе скажу, малой, не лез бы ты в это болото: затянет — оглянуться не успеешь. Я на своём веку знаешь, сколько таких, как Арчи повидал, которые связными у Матери ходили? Да токмо ни один из них дольше пяти-шести лет не протянул и закончили все паршиво: кто в Отстойнике оказался, кто в канаве с перерезанным горлом, а кто и вовсе без вести пропал.

— Арчи в курсе?

— Сто раз ему талдычил да он всё мнит себя особенным. Бабло, знаешь ли, туманит мозги. Думает, подзаработает сейчас, а потом соскочит и слиняет обратно в энту вашу столицу да будет жить припеваючи. Дурень! — трактирщик не выдержал и сплюнул на пол.

Лори кивнул, делая вид, что понял. Он повертел в руках кружку и, глядя в огонь, спросил:

— А Мать… она какая вообще? Я, знаешь, паханов разных видал: одни охочи до власти, упиваются, когда перед ними на карачках ползают да в рот глядят, другие — жадные до бабла, родную мать за шульдь продадут. А ей-то чего надо? Чего ради вся эта чудна́я херня с «детками»-связными? Туману напустила вокруг себя, в народе на неё чуть ли не молятся.

Освальд отпил пива, задумался, глядя куда-то сквозь Лори. Повисло молчание, нарушаемое лишь треском дров да позвякиванием посуды из кухни.

— Мать… — наконец хрипло заговорил Освальд. — Ей похер на власть, на деньги, на людей, на этот грёбаный городишко. Кто бы там что ни думал и ни говорил. У меня, хвала Древним, ещё есть глаза и остатки мозгов в черепушке. Я не знаю, кто она такая и чего ей надо, но я, вижу, что она делает с моим городом. И мне это, сука, очень не нравится. Она как долбаный кукольник играет людьми и без сумлений выкидывает на свалку сломанные куклы, беря взамен новых. Пользует нас, как тупых баранов. И знаешь, малой, что хуже всего? — Освальд впился взглядом в Лори. — Что я нихера не могу поделать с этим! Что я вынужден смиряться с этим дерьмом и жить так, будто всё зашибись! Сука!

Трактирщик остервенело швырнул кружку на пол. Остатки пива выплеснулись на грязные доски.

На звук вышла из кухни Тереза, обвела взглядом пустой зал, сурово взглянула на нас.

— Набрались уже?

— Не ворчи, мать, случайно кружку уронил.

— Знаю я твоё «случайно», — не унималась женщина. — Сходи лучше за водой, проветрись, а пацану поспать дай — видишь, как зевает, скоро с лавки свалится.

— Щас пойду, угомонись уже. — Освальд поднялся со стула, кивнул на лестницу: — Иди к Арчи, там за перегородкой ещё одна кровать.

Лори кивнул, одни глотком прикончил пиво и направился к лестнице.

— И это… — догнал его на лестнице голос трактирщика. — Хочешь жить — не треплись, о чём я тебе сказал тут.