Курт был резко подброшен вверх на добрых три метра, после чего активировал собственный Поток поздней стадии Ледника и продолжил вещать, выдавая последний и самый важный элемент пазла: саму практику Потока, то, как поглощать, вбирать и распределять энергию по телу, без которой все остальное было практически бессмысленно.

Эти слова, последний и самый важный фрагмент учения, он выкрикнул, паря в воздухе, как знамя. Затем его снова скрутили, и на этот раз они действовали безжалостно и быстро.

Двое схватили его под руки, третий приставил ладонь к его спине, и яркая вспышка энергии Потока пронзила тело старейшины, заставляя его замереть и замолчать.

Они потащили его, безжизненную ношу, прочь, пока возмущенный гул толпы не стихал, а лишь нарастал, преследуя их.

— Освободите его!

— Мы запомнили! Мы все запомнили!

— Долой кланы!

Но стражи уже скрылись в служебных помещениях павильона, и дверь захлопнулась за ними, оставив толпу с ее гневом и обретенным знанием.

###

Вечером следующего дня один из моих отблесков бесшумно просочился сквозь решетку вентиляции в камеру Курта. Помещение было маленьким, каменным, без окон, пахло сыростью, пылью и слабым, но едким запахом крови.

Курт сидел на голом каменном выступе, служившем кроватью. Его руки и ноги были закованы в массивные потоко-подавляющие кандалы, которые тускло поблескивали в свете одинокой магической лампы под потолком.

Лицо старика было покрыто синяками, губа рассечена, а левый глаз заплыл, но когда он поднял голову и увидел моего отблеска, принявшего мою привычную форму в углу камеры, по его лицу расползлась медленная, болезненная ухмылка.

— Надо же, — его голос был хриплым, но в нем не было ни капли раскаяния. — Мастер убеждения. Ты сумел уговорить старую лисицу, которая семьдесят лет плела интриги и выстраивала клан, бросить все это к чертям ради одной-единственной минуты на арене. Ради секунды славы в роли пророка.

Я сделал шаг из тени, мой энергетический силуэт не отбрасывал отблеска на мокрые стены.

— Кандидатов было много, — сказал я, оглядывая его синяки и ссадины. — Но только ты обладал нужным весом. Только твое слово, произнесенное с такой трибуны, могло вызвать нужный резонанс.

— О, резонанс, — он горько усмехнулся, и его губа снова кровоточила. — Я его чувствую. Буквально. Каждым синяком. Допрос был… интенсивным.

— В толпе присутствовало не менее десятка независимых репортеров, — сообщил я без предисловий, переходя к сути. — Все твои слова, каждое движение, были записаны. И то, что ты вещал не с площади, а из самого павильона Яркой Звезды, под гербами кланов, придало твоим словам вес, которого никогда не было бы у уличного проповедника. Люди верят не словам, они верят символам. Ты был идеальным символом.