И в тот же миг я ощутил его. Не как инструмент. Не как часть себя. А как отдельную, мощную, чужеродную сущность. Его разум почти не изменился, оставаясь где-то на уровне очень умного животного. В нем не было человеческой логики, лишь инстинкты, усиленные интеллектом.

Но на нем больше не было поводка, что я так старательно укреплял все эти годы. Разум Ананси уставился на меня, на мое сознание, запертое в его прежней оболочке, и в этом внимании была полная осведомленность о том, что теперь он — главный.

Власть, исходившая от Ананси, была как удавка на шее. Но поддаться страху означало признать свое поражение еще до начала битвы. Я собрал все свое самообладание и направил к нему поток мыслей, не приказ, но и не мольбу — твердое, рациональное обращение.

«Мы всегда были партнерами. Я дал тебе форму, а ты дал мне силу. Эта связь сделала нас обоих сильнее. Давай не будем ее разрывать».

Ответ обрушился на меня не словами, а водопадом образов и эмоций, переданных по нашей связи.

Вспышки одиночества, когда я погружался в свои интриги и забывал о его существовании. Чувство того, что его используют как инструмент, как простой аккумулятор, в то время как его собственное зарождающееся сознание жаждало большего. Гнев, холодный и обоснованный, за то, что его игнорировали, пока я боролся за свое выживание, забыв, что его выживание тоже было связано с моим.

Этот немой укор был горше любой словесной атаки. Он был прав. В погоне за собственными целями, в страхе перед неминуемой смертью, я отгородился от единственного существа, которое всегда было верно мне. Начал видеть в нем лишь орудие, а не союзника.

«Ты прав, — мысленно признал я, позволяя ему ощутить всю горечь моего раскаяния. —Я был слеп и эгоистичен. Я думал только о своих ногах, о своей жизни, забыв, что ты — часть меня. Я прошу прощения. Обещаю, что все изменится. Мы будем действовать вместе. Я буду прислушиваться к тебе. Мы будем… играть, как раньше. Ты не просто инструмент. Ты — мой партнер и друг».

Волна гнева, бушующая по связи, начала стихать, сменившись настороженным, но уже не враждебным любопытством. Я ощутил, как его внимание, тяжелое и властное, смягчилось.

Ему не нужны были рабские поклоны — ему нужны были признание и уважение. Мое искреннее раскаяние и обещание относиться к нему как к мыслящему существу оказалось тем ключом, который он ждал и жаждал.

Давящая власть, исходившая от него, исчезла. Вместо нее по каналу связи хлынуло знакомое чувство — готовность к подчинению, к службе, но теперь окрашенное новым, глубоким пониманием.