К счастью, зубы покуда держались.

Дорога выписывала коленца, словно бешеный змей. Подкидывала многотонный грузовик с колдобины на ухаб, оттуда — в новую колдобину, и так по кругу. Конечно, мы ехали далеко не первыми в колонне, растянувшейся на многие километры. Так что, возможно, покрытие успела разворотить техника, проезжавшая тут до нас. Но чутьё мне подсказывало, что и первопроходцам нелегко пришлось.

Всё-таки старый тракт создавали не для таких испытаний. В девятнадцатом веке по нему изредка проносились конные разъезды, да проезжал десяток карет за день. А сейчас здесь мотались все, кому не лень. И, судя по мелькавшим в отдалении посёлкам и деревням, это были не только участники вылазки в Серые земли.

Болтаясь в удобном кресле, внутри нашего с Авелиной «уголка» в кузове, я пытался сосредоточиться на плетении основ. Раз за разом создавал и распускал щит, стараясь сделать это как можно быстрее.

Сосредоточиться было сложно. Но я этому обстоятельству даже радовался. Всё-таки выставлять щиты обычно приходится не в самой спокойной обстановке. А значит, тряска помогала создать условия, приближенные к реальным.

— Ну и дорожка! — философски заметил Хлебов, пытавшийся приложиться к фляге, но за четыре попытки так и не совместивший рот с горлышком. — Как после бомбёжки. Хуже, чем в Серых землях, ей-богу!.. Кислый, поди, уже все матюки вспомнил, а теперь новые изобретает.

И действительно. Из кабины доносилось непрерывное бормотание, слегка приглушённое брезентом. Изредка авторитетное мнение Кислого долетало и до моих ушей. И что-то там было и про родителей дорожных мастеров, и про то, куда им следует засунуть свои тракты, и разные интересные пожелания насчёт их дальнейшей судьбы.

На этом фоне, почти не краснея, Авелина стоически штудировала курс второго года обучения. Чтобы цера перед глазами не прыгала, жена прижимала устройство к груди, но, судя по расстроенному лицу, текст на экране всё равно скакал, как сумасшедшая лягушка.

А вот кому было хорошо, так это Тёме. Свернувшись на надувном матрасе в пушистый пончик, он демонстрировал высший пилотаж кошачьего равновесия. Ну то есть игнорировал гравитацию, инерцию и прочие мелкие неудобства. Разве что уши изредка подёргивались на особо мощных колдобинах. А вот крепкий кошачий сон был непоколебим.

У пятёрки Хлебова тоже были свои развлечения. Они, раскачиваясь в такт машине, резались в кости. А изменение раскладов из-за смены наклона стола становилось игровым фактором неожиданности. Сам Хлебов в этом безобразии участия не принимал. Он уже проигрался в пух и прах, спустив строго выделенные себе на игру пятьдесят копеек.