Бой шёл у реки, на зелёном лугу. Татарская конница волнами накатывала на деревянные укрепления, где засели, судя по красным кафтанам, русские стрельцы. А те, знай себе, садили из пищалей, только дым пороховой клубился.
И чем больше я присматривался к укреплению, тем больше понимал, что нашёл ответ, нужный цесаревне. И этим ответом был «гуляй-город», который здесь почти не применяли. Не до того было в 15–16 веках людям. Да и нам ещё придётся подумать, как его сообразить… Всё-таки в той версии Земли, которую помнил Андрей, гуляй-город был, скорее, не движущимся укреплением, пусть и на колёсах.
Однако же доски и колья заменить в походных условиях всяко легче, чем детали грузовиков. До «точки 101» точно как-нибудь доберёмся. А что будем делать дальше…Вот там на месте и решим.
Об этом я успел подумать, прежде чем картинку от Андрея сменил какой-то тяжёлый сонный бред…
Интерлюдия II
Комнату было не узнать. Воздух, когда-то пропитанный благородным запахом пыли, теперь вонял гарью и порохом. Массивный дубовый стол был перевёрнут и расколот надвое. Кресла превратились в груды щепы и клочья обивки. Резной буфет лежал на боку, а осколки дорогой посуды усеивали пол, хрустя под сапогами.
И даже бронзовый светильник пострадал: кто-то сорвал его с потолка и бросил на пол, а заодно немилосердно погнул.
Стены, украшенные портретами, испещрили выбоины от пуль и осколков. Один из портретов, где был изображён мужчина с окладистой бородой, пронзило насквозь осколком оконной рамы. Сквозь развороченный оконный проём, куда задувал холодный ветер, доносился шум улицы.
В центре этого хаоса, словно жертвенный алтарь, стоял единственный уцелевший стул. На нём, привязанный грубыми верёвками, сидел Пётр Саворусов. Вернее, не сидел, а безвольно висел на своих путах.
Его некогда аккуратные русые волосы были слипшимися от крови и пота. Лицо превратилось в сплошной сине-багровый кровоподтёк. Один глаз заплыл полностью, из разбитого рта на рубашку сочилась тонкая струйка слюны и крови. Дышал Саворусов прерывисто и хрипло.
Весь его вид свидетельствовал о том, что допрос был если не долгим, то методичным и болезненным. Сейчас же Саворусов погрузился в милосердное беспамятство, куда ускользает сознание, когда тело больше не в силах терпеть боль.
Рядом со стулом, пребывая в глубокой задумчивости, стояли двое. Одним был мужчина средних лет, с коротким ёжиком тёмных волос и чёрным шрамом на щеке. Звали его Виталий Андреевич Папоротников. И служил он высокопоставленным сотрудником ПУПа.
Одет Папоротников был в чистый, но уже помятый костюм. Блестящие туфли покрывал слой пыли и щепок вперемешку с уличной грязью. Лицо Папоротникова выражало не столько усталость, сколько глухое раздражение. Он то и дело поправлял испачканные манжеты рубахи, явно мечтая сменить её на что-то более пристойное и аккуратное.