И тогда он совершил то, на что, казалось, у него уже не было сил. Собрав в кулак всю свою волю, всю свою фанатичную преданность делу Волкова, он резко, с нечеловеческой силой, дернулся и выпустил из ладони вихрь в сторону Владимира Николаевича, параллельно отрывая наручники от батареи.

Владимир Николаевич, не ожидавший атаки от человека, прикованного к батарее и избитого до полусмерти, получил удар прямо в грудь. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он влетел в стену с такой силой, что штукатурка осыпалась, и тяжело рухнул на пол. Он не двигался, в этот момент я надеялся, что он хотя бы не умер на месте, а со всем остальным мы справимся.

Я на долю секунды отвлекся, шокированный увиденной картиной, и этой доли предателю хватило. Гриф, воспользовавшись моментом, снова дернулся и уже встал на две ноги, а еще через мгновение вытащил какой-то тесный клинок из своего сапога. Я понял, что у него осталось слишком мало сил, чтобы пользоваться магией. Потом он достал второй такой же клинок и бросил его мне, явно предлагая сразиться в честном бою.

Битва в тесной комнате с оперативником точно не была легкой прогулкой. Гриф, даже избитый, с обожженной ногой, был ужасающе эффективен. Его стиль был точечным. Каждый удар тонкого лезвия был молниеносен и направлен в смертельные точки: в горло, в глаза, в сонную артерию, в пах. Он не дрался, чтобы обезвредить. Он дрался, чтобы убить и вырваться на свободу.

Я отскакивал, парировал удары клинка своим. Он превосходил меня в технике, в хладнокровии, в точности. Но у меня было два преимущества. Первое — слепая ярость от предательства, и за Севера, и за лежащего без сознания министра. И второе — я был точно умнее его.

В какой-то момент он, видимо, набрался сил и выпустил в меня поток ветра. Это была роковая ошибка, он развязал мне руки. Я ловко увернулся и в тот же момент перчатками зарядил клинок силой молний и бросил его со всей силы в сторону Грифа.

Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Гриф ахнул, но не от боли, а от того, что больше не мог дышать. Его глаза выкатились. Он выгнулся дугой. Клинок выпал из ослабевшей руки и упал на пол рядом с ним.

Гриф потерял сознание и сразу же умер. Без какой-либо гребаной театральщины. Просто перестал дышать, и все. Я стоял над ним, чувствуя, как дрожат от перенапряжения руки, как ноет предплечье, которое я растянул, как в ушах звенит от прошедшей битвы. Из разбитого рта Грифа медленно текла струйка крови, уже темной, почти черной. Его единственный открытый глаз смотрел в потолок.

Только тогда я подбежал к Владимиру Николаевичу. Он стонал, приходил в себя. Я помог ему сесть, прислониться к стене.