Наконец, истерзанный объятиями и поцелуями, я был милостиво отпущен «на волю». Но радость встречи была неминуема омрачена горечью от понесенной потери, и это было неизбежно.

— А Ваня? — первой спросила о старике Акулина, заглянув мне в глаза.

Я даже не успел ответить, как она всё поняла, всхлипнув и закрыв лицо ладонями.

Только после этого я понуро мотнул головой:

— Нет больше Ивана… Погиб смертью храбрых…

Плечи Акулины затряслись сильнее, и Глафира Митрофановна крепко прижала дочку к себе. Она стойко приняла эту «черную весть», но даже у неё из глаз выкатилось несколько слезинок.

— Как это случилось? — глухо поинтересовалась она.

— Его смертельно ранили при попытке прорваться… Нас окружили, и он остался прикрывать мой отход. У него получилось, а мне удалось вырваться из окружения…

— Ты уверен, что рана была смертельной? — уточнила мамашка.

— Уверен, — убежденно заявил я. — Ты же знаешь, что мне доступны такие возможности, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Он умер еще до того, как я добрался до леса…

Глафира Митрофановна еще крепче прижала к себе Акулинку, зарывшись лицом в её волосы, и замерла, сотрясаемая рыданиями дочери. А я стоял, опустив руки, и не в силах ничего сказать. Было хреново, как никогда еще, наверное, не было в этой жизни. И в этой ветке реальностей, и в моей родной.

Но я уже это принял, как данность, которую был не в силах изменить. Пусть мои девчонки поплачут, чтобы тоже это принять. А ведь война еще совсем не закончена, и таких вот тяжелых и горьких моментов будет еще много. А прекратить это кровопролитие, словно по мановению волшебной палочки, сил не хватит ни у одного, даже самого могучего волшебника, даже на самом голубом вертолёте.

Лихорук тоже всем своим внешним видом выражал сочувствие и скорбь. После того, как граница действия обережного фашистского артефакта осталась где-то позади, наша с ним энергетическая связь восстановилась.

Так что отголоски моих мыслей, чувств и общего состояния злыдень сейчас воспринимал очень остро, буквально, как свои собственные. С одной стороны, такой эффект от магической связи был очень удобен — в битвах мы с одноглазым братишкой действовали, буквально, как один отлаженный механизм. Но с другой стороны каждый из нас испытывал определенные «неудобства», когда «напарнику» было плохо. И в этом смысле Лихорук «отхватывал» куда больше моего.

Неожиданно злыдень замер, поставил свои длинный и узкий нос «по ветру», как будто к чему-то принюхиваясь. Сделав несколько шумных вдохов, усиленно шевеля ноздрями, он прошепелявил: