Казалось, сам ад разверзся над этим клочком земли, а хаос стал единственным законом вселенной. Но в этом хаосе была своя ярость и своя цель. Зенитчики с лицами, почерневшими от пороха и пота, не отрывались от прицелов орудий. Их руки были в ссадинах, горячие гильзы жгли ноги, но они вели свой смертельный бой, как последний в их жизни. И вот — удача! Одна из огненных нитей наконец-то нашла свою добычу. В один из «мессершмиттов», заходивший на второй заход, попала длинная очередь. Самолет сразу не взорвался. Он клюнул носом, от него повалил густой, черный, маслянистый дым. На секунду самолет словно замер, не желая признавать поражения, а потом, с воем сорвавшись в пике, понесся к земле, оставляя за собой длинный шлейф огня и дыма. Он прочертил в небе свой последний путь и врезался в степь за переездом. Удар был негромким, глухим, но от него содрогнулась земля. Взметнулся столб пламени и обломков «мессершмитта».
Два других самолета, резко набрав высоту, сделали круг над местом падения своего собрата, а затем, не вступая больше в бой, развернулись и ушли на запад, растворяясь в мареве. Вой их моторов вскоре затих. Наступила оглушительная тишина. Глухая, давящая, после недавнего ада — почти священная. Ее нарушал только треск огня в одном из вагонов, куда угодила зажигательная пуля, да стоны раненых.
На земле, у развороченных взрывами телег, у стальных бортов эшелона, остались неподвижно лежать фигуры солдат в выгоревших гимнастерках, мужиков в кургузых пиджаках, женщин в пестрых деревенских платках. Степь, еще минуту назад звенящая от выстрелов и криков, теперь молча впитывала в себя запах крови и гари. Налет закончился. Немцы ушли. Но они оставили после себя не просто горящий вагон и убитых. Они оставили в сердцах выжженную, черную пустыню, которую уже ничем не заполнить. Война добралась теперь и до этих степных донских хуторов. Пока она обрушилась с неба, но вот вскоре взревут танковые моторы, со скрежетом чужие гусеницы начнут рвать родные степи, мять ковыли. И снова дым от горящих хлебов и хат поднимется к самому белому от зноя солнцу.
Коган поднял голову и потряс ею, рукой смахнул с волос рыхлую горячую землю и огляделся. Мертвый милиционер лежал рядом, протянув руку со скрюченными пальцами, как будто все еще требовал предъявить документы. На его спине расплывалось большое кровавое пятно. Неподалеку босая женщина, с головы которой сполз платок, открыв спутанные волосы, причитала и качала на руках мертвого ребеночка. И среди этого горя где-то совсем рядом был враг, переодетый в советскую форму, человек, который принес сюда это горе. Нет, не человек, человеком его назвать нельзя.