Косарь отшатнулся, хватаясь за лицо. Скуластый, широко замахнувшись, кинулся на меня сбоку. Я сделал шаг назад, пропустил его мимо, зацепил ногой за щиколотку и толкнул в стену. Тот врезался в кладку так, что зубы склацали.

Третий был самый здоровый. Широкий мужик с короткой бычьей шеей и кулаками, что кувалды. Он даже не стал размахиваться, а просто пёр на меня, как бульдозер, и мигом вдавил в стену. Прижал всей тушей, перехватил за горло:

— Убью, падла!

Пальцы у него были железные, и воздух у меня кончился сразу.

Я не мог вывернуться. По силе он меня перекрывал вдвое. Тогда я сделал то, чему не учат ни в одном единоборстве. Повернул голову и вцепился зубами ему в руку.

Здоровяк заорал и попытался отпрянуть. Я отпустил и ударил его коленом в пах. Он согнулся пополам, и я добавил локтем сверху в затылок — он был такой огромный, что и теперь мне руку задрать пришлось повыше. Но зато его и повело знатно.

Четвёртый повис на мне сзади, обхватив руками. Я не стал рвать его захват, а присел, всем весом вниз, и, резко распрямившись, ударил затылком ему в подбородок. Зубы стукнули, хватка ослабла. Я зарядил локтем назад, в солнечное сплетение. Он охнул и выпустил меня, согнувшись.

Камера взорвалась криками. Кто-то заколотил в дверь.

Лязгнула дверца, постовой заорал через кормушку:

— А ну тихо там!

Это, конечно, не помогло. Я и дух не успел перевести, как на меня снова напали, и в этот раз одновременно. Прощай, новая жизнь, мелькнуло в голове. А все из-за Степнова. Не поверил мне, сука, и подсадил на растерзание.

Меня уже свалили с ног, еще немного и замесят ногами. Но тут дверь распахнулась. Двое конвоиров, очевидно, не спустили вновь прибывшим такого грохота, потому что в проеме стоял ещё и Степнов. Или он тут рядом был и специально подсадил меня для проверки.

— А ну замерли! — рявкнул капитан.

Коновиры отшвырнули прикладами от меня здоровяка. Сам Степнов ударил сапогом скуластого. Стволы уперлись в задержанных, те мигом остыли и расползлись по нарам.

Я стоял у стены, прикрывая спину, и тяжело дышал: губа разбита, руки в крови, рубаха порвана. Вид у меня был почти звериный. Сам я еле держался на ногах.

Косарь схватился за сломанный нос, здоровяк сопел, прижимая к себе прокушенную руку.

Степнов обвёл камеру взглядом. Потом посмотрел на меня.

— Это ты их?

Я сплюнул кровь.

— Они сами. Пол тут скользкий.

Я видел, как у него в голове щёлкает. В общей камере меня оставлять нельзя. Либо меня добьют ночью, либо я ещё кого-нибудь покалечу. А это рапорт, объяснительная и геморрой.

Он повернулся к дежурному.