А потом сверкнул золотым зубом и добавил:

— А ты, значит, выкрутился. Молодец, Кочерга. Я в тебя всегда верил.

Верил. Как же. Небось, только что вспомнил, как меня зовут.

— Надоело мне всё это, Марьян, — я насупился и отвернулся к окну. — Западло мне какие-то мелкие поручения исполнять. Уже бы стоящее дело поручил. Братва потешается, дескать, Кочерга только и может, что кошельки щипать да в форточку нырять за барахлом.

— О, — Марьян приподнял брови. — А ты, значит, у нас для серьёзных делюг созрел?

— Созрел, — буркнул я. — А чего? Тебе же нужны надёжные люди.

— Люди-то всегда нужны, — хмыкнул тот. — А вот ты человека на перо посадить сможешь, коли дело того потребует?

Неужели думал этим вопросом напугать? Я только цыкнул:

— Если заплатишь хорошим рубликом, как своим пехотинцам, отчего же? И на мокруху подпишусь, но с подготовочкой. Я ж кошельки щипал не наобум, там, знаешь ли, своя тактика.

— Ох, как ты красиво говоришь, — Марьян расхохотался и хлопнул по плечу водителя. — Слышь, Бивень? Возьмём в банду Кочергу! Гляди-ка, какое рвение у парня!

Бивень что-то буркнул, не отрывая глаз от дороги. Неразговорчивый тип. Бивень… Кличка, вроде, на слуху, но память реципиента выдавала воспоминания порциями: увидел человека или имя услышал — и что-то вспомнил, да и то не сразу. А вот если вслепую ковырять, то ни черта не всплывает. Будто после амнезии. Ну ничего, освоюсь. Мне не привыкать.

— А куда мы едем? — спросил я.

— Увидишь, — подмигнул Марьян и погладил свои тараканьи усики, набриолиненные до угольного блеска, неприятно оттягивая при этом вверх губу и показывая зубы.

Машина тем временем выехала на окраину города, миновала приросшую к городу деревеньку с покосившимися избами и огородами, где между изгородей бродили куры, и остановилась у крайнего дома с высоким глухим забором из потемневших досок. К забору примыкал густой березняк.

— Приехали! — Марьян выскочил из автомобиля с прытью, которой позавидовал бы двадцатилетний. — Заходи, Кочерга, гостем будешь.

— Спасибо, Марьян, — сказал я, изображая благодарность. — Не забуду твою доброту.

— А у нас не добротой платят, а службой.

— Служат в армии, — гнул я свою линию.

— Это ты правильно заметил. Пусть будет ещё точнее: не службой, а именно служением.

— Звучит, будто Господу Богу.

— А мне нравится, — усмехнулся Марьян и раскинул руки, подставляя лицо солнцу. — Хорошо-то как! Эх!

Несмотря на июньскую жару, одет он был будто английский посол на приёме: твидовый пиджачок в мелкую клетку, отглаженные брюки, белые кожаные штиблеты без единого пятнышка грязи. Рядом с ним я в своих обносках смотрелся как бродяга подле конферансье.