Мы вошли в ограду. У калитки изнутри стоял бандюган с обрезом — часовой, стало быть. Марьян привёз меня прямо в своё логово. Вот это я удачно прокатился.

Запомнил дорогу. Запомнил ориентиры: деревенька, берёзовая роща слева, просёлок метров триста от последнего дома, высокий забор. Теперь бы только добраться до Степнова и всё это ему вывалить.

Вошли в просторный дом. За широким дощатым столом, уставленным бутылками и закуской, сидели бандиты. Я насчитал пятерых. В углу на тумбочке стоял патефон, и из раструба сипели: «С одесского кичмана сорвались два уркана». Пластинка шипела и потрескивала, игла подрагивала на заезженных бороздках.

Среди сидевших за столом выделялся один — невысокий, но кряжистый и широкоплечий, с покатым массивным лбом и колючим взглядом из-под густых щеток бровей. В глаза бросалось бурое родимое пятно на левой щеке, размером с пятак, будто клякса от чернил. Меченый. Кличка всплыла в голове сама. Правая рука Марьяна. Видел его Кочерга до этого пару раз. Из бывших полицаев, при немцах старостой был, участвовал в расправах над деревенскими за помощь партизанам. Выглядел он и теперь немного деревенщиной, угловатый, будто только со стройки, руки-лопаты. Вот только глаза умные и хитрые. С таким держи ухо востро.

— Что за похоронный марш? — поморщился Марьян, косясь на патефон.

Не дожидаясь ответа, подошёл, откинул иглу, снял пластинку и швырнул об стену. Та разлетелась чёрными осколками по полу. Никто за столом даже бровью не повёл. Привыкли, видать, к его эксцентричным выходкам.

Марьян порылся на полке, вытащил другую пластинку, сдул пыль, аккуратно примостил на диск. Опустил иглу.

Из раструба полилась музыка. Классика какая-то. Торжественная, с нарастающим напряжением, будто кого-то ведут на эшафот, а толпа ликует.

Марьян прикрыл глаза и прошёлся по комнате, взмахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром. Бандиты молча переглядывались. Меченый даже не шевельнулся, только буравил меня тяжёлым немигающим взглядом, будто чуял, что я не тот, за кого себя выдаю.

— Ну, братцы! — воскликнул, наконец, Марьян, развернувшись на каблуках. — Смотрите, кого я привёл! Мусора малину накрыли. Хороший был кабак, замечательный. Теперь его придётся просто спалить, от греха. И да, этого… — он пощёлкал пальцами, вспоминая. — Который там разливает и харчи подаёт, как его…

— Коростель его погоняло, — подсказал Меченый, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Да, Коростеля в расход.

— Марьян, да он же свой человек, — подал голос пухлый бандит с красным лицом, сидевший в торце стола.