Но сейчас меня интересовала рыночная площадь. Конечно, это только для Марьяна я, вроде как, не знаю, что Пашку Каблука закрыли за кривоносого. Больше всего мне хотелось бросить его задание и сразу рвануть в горотдел к Степнову. Вывалить ему координаты лёжки, состав банды да посмотреть, что он скажет. Но оперская чуйка подсказывала: пройди сначала через рыночную площадь. Мало ли, вдруг Марьян приставил хвост для проверки? Тогда сразу узнает, куда я сходу намылился. Да и по городу у него повсюду глаза и уши — беспризорники, которых он подкармливает, цыгане, попрошайки-инвалиды. Каждый из них мог стучать Марьяну за горсть мелочи или хоть кусок хлеба.

И верно. Ещё на подъезде к городу, соскочив с телеги на окраине и поблагодарив молчаливого колхозника, я почуял: за мной идут. Глазами не увидел, а именно почуял. Двадцать лет оперской работы вбили рефлекс в подкорку намертво. Тело ещё не поняло, а загривок уже зачесался, и шаг непроизвольно замедлился.

Завидев колонку, наклонился попить, и тут же краем глаза поймал за спиной движение. Метрах в пятидесяти, на другой стороне улицы, мужичок в картузе и залатанном пиджаке тоже остановился, будто завязывая ботинок. Потом я двинулся дальше, и он следом. Я свернул за угол — и через полминуты картуз мелькнул за тем же углом. Грамотно держит дистанцию, но не профессионал. Профессионал бы сменил сторону улицы или передал бы меня напарнику. Ну на крайний случай бы пиджак наизнаку вывернул и картуз снял — если по верхам смотреть, то будто и другой человек. А этот тянется один, как нитка за иголкой.

Ладно, пока пусть тянется. Мне главное — дойти до рынка и якобы отработать задание Марьяна, чтобы тот не подозревал ничего, а потом уже скидывать хвост и шагать в ментовку.

Рыночная площадь открылась за поворотом. Оттуда ещё до входа несло квашеной капустой и подсолнечным маслом. Нестройные ряды прилавков из досок, за ними бабы в платках — торгуют молоком, творогом, ранней редиской и пучками лука. Мужик в фартуке рубит на колоде мясо. В углу точильщик скрипит инструментом, рядом старьёвщик разложил на клеёнке замки, ключи, керосинки и прочий хлам. Цыганка с грудным ребёнком просит милостыню. На круглой тумбе, обклеенной афишами, висит потрёпанный плакат «Красной Армии — слава!», выцветший на солнце до бледно-розового. В советскую — переименовали недавно, такие вот плакаты еще не обновили.

Я подошёл к старой липе, в тени которой обычно сидел Пашка Каблук. Был уверен, что обнаружу там пустой грязный ящик, испачканный ваксой, который он использовал как подставку для клиентских ног.