Неконтролируемый расход магической силы не мог длиться долго, уж слишком быстро волшебник исторгал её. Наконец энергетические кладовые его показали дно, пламя иссякло и на Тобиуса навалилась дикая усталость пополам с головной болью. Он зашатался, жезл едва не выпал из ослабших пальцев, но не бывать тому, чтобы выпускник Академии расстался со своим магическим инструментом! Было худо, очень, очень худо, однако выносливый мутированный организм держался.
Всё изменилось вокруг, исчез саркофаг, исчезла статуя, кувшины с тумбами, всё испарилось под ударом стихии, исчезло рогатое нечто, оставив лишь смутный след на одной из стен, исчезли… хотя нет, они-то как раз не исчезли. Огонь оттолкнул их, но даже чистая стихийная энергия не могла побороть духовных хищников. Туман испарился, но он служил им лишь суррогатом плоти и без него туманники всё ещё были опасны, и незримы к тому же.
Раскалённый воздух стал проникать в лёгкие, вызывая кашель, оплавленные стены склепа ещё светились, было жарко как внутри горна, жарко до смерти. Надо было выбираться скорее, пока лёгкие не выгорели, но как выбираться, если вокруг вились невидимые туманники? Вселенная не спешила с ответом, и потому Тобиус, шатаясь, двинулся к каменному порталу. Порой он слышал подле себя звук, похожий на протяжный тихий выдох, и тогда отшатывался, уходил, насколько позволяло это тяжело подчинявшееся тело. Так смог добраться до выхода и выпасть наружу.
Уже холодный воздух обжёг лёгкие, страдавшие от удушья, но этим хотя бы можно было дышать! Заставляя себя делать каждый новый шаг, оскальзываясь, падая и вновь поднимаясь, он ковылял прочь, чудом уцелевший, но теряющий контроль. Нельзя просто так взять, исторгнуть из астрального тела всю гурхану, необходимую волшебнику для нормального существования, и не почувствовать себя бессильным куском аморфной массы. Если бы не постоянные перегрузки на службе у короля в изгнании, то ныне, без выработавшейся привычки, Тобиус так и остался бы лежать в каменной печи.
С горем пополам удалось пересечь болото и добраться до больших деревьев, когда силы совсем покинули его. Завалившись в снег среди корней, что как могучие стены возвышались вокруг, он последним усилием открыл сумку.
— Знаешь… братец… я вздремну… ты уж пригляди…
* * *
Кромешная темнота охватывала его, лишая всех чувств бесплотным коконом. И вновь он в темнице, вновь заперт с чудовищем, чьи ненавидящие глаза пылают то там, то тут. Оно бродит поодаль, что-то злобно бормоча, сбиваясь на безумный, душераздирающий хохот, который резко обрывается.