После обеда он с этими бумагами заявился к адъютанту оберфюрера.

— Я геноссе Шольцу помочь. Вот ходатайство о взятии его на поруки членами штурма, вот обращение в полицай-президиум от лица оберфюрера с ходатайством о его помиловании.

Адъютант, моложавый обертруппфюрер, смерил его взглядом водянистых холодных глаз:

— И что, вы думаете, оберфюрер захочет подписывать это ходатайство?

— Я не знаю, я прошу вас принять эти бумаги на подпись, я делаю, всё, что могу, для спасения моего товарища. А какое решение примет герр оберфюрер Штеннес, я не знаю, но надеюсь на его снисхождение.

В это время дверь кабинета Штеннеса открылась, и на пороге появился он сам. Адъютант тут же принял строевую стойку и даже прищёлкнул каблуками сапог. Шириновский не успел так же быстро принять подобострастное положение, а щёлкнуть каблуками ботинок и вовсе не смог, но, тем не менее, обратил на себя внимание оберфюрера.

— Кто такой?

— Обершарфюрер Август фон Меркель, пришёл подписать ходатайство об освобождении моего друга, роттенфюрера Альберта Шольца, из полицейского участка.

— Интересно, — взгляд Штеннеса буквально прострелил Шириновского, отчего он невольно ещё более выпрямился и даже, кажется, перестал дышать.

Этот взгляд буквально пронизывал насквозь, рассматривая человека словно в прицел ружья и видя в нём не одушевлённое существо, а какую-то добычу, которую можно и даже нужно уничтожить при определённых обстоятельствах. И слава Богу, что сейчас их не имелось.

— Ходатайство?

Шириновский, хотел было ответить, но язык под взглядом этого человека словно бы присох к гортани. Хотелось исчезнуть и больше не появляться тут, во избежание, так сказать, разного рода неприятных недоразумений.

— Да, он хочет освободить из полиции своего друга Альберта Шольца, которого забрали вчера после драки в пивном саду, — включился в разговор адъютант.

— Сам там был?

— Так точно! — сразу гаркнул в ответ Шириновский, сам того от себя не ожидая.

— М-м-м, а сам сбежал?

— Никак нет!

— Это Меркель, его неделю назад из больницы выписали после тяжёлой черепно-мозговой травмы. На первое мая ему череп проломили, — вновь пояснил адъютант.

— А, понятно, — Штеннес отвёл взгляд, и сразу же чувство, что его могут убить прямо сейчас, покинуло Шириновского.

— Выручить товарища — дело благородное. Давай ходатайство, подпишу. Мы сильны единством.

Адъютант тут же распластал на своём столе принесённые Шириновским бумаги, аккуратно макнул перьевую ручку в чернильницу и вручил Штеннесу. Тот схватил её сильными пальцами, примерился и, поставив витиеватую длинную подпись, отдал ручку и вышел из кабинета, бросив уже у двери: