— Потом. Давай уже поговорим. Так не дело.

— Ну, раз так не дело, — криво ухмыльнулся мой друг. — То конечно. Я пойду в туалет, раз ты меня в столовую не пускаешь. Можно? Если тебе так хочется, то можем по пути и поговорить.

Орвин развернулся и пошел по коридору в сторону туалетных кабинок, находящихся неподалеку.

— Орвин, давай определимся, что у нас сейчас за отношения.

— Ну определяйся, кто же тебе не дает.

— Мы там, на Н1, могли погибнуть, оба.

— Но не погибли.

— Повезло, наверное. Просто… Мне кажется, что это неправильно. Делать вид, что мы незнакомы, и что не было всей нашей дружбы до этого.

Мы зашли в туалет, и Орвин показательно спокойно и медленно устроился у писсуара.

— А она была? Дружба-то? — спросил он.

— А ты считаешь, что не было?

— Не знаю, — после паузы нехотя отозвался Орвин. — Наверное, была.

— Орвин, ты единственный из всех, кто прошел со мной весь путь до сегодняшнего дня. От начала Старобора вот до этого туалета. И ты мне очень дорог. То, что мы с тобой влюбились в одну девушку… Ну, так получилось. Разве кто-то из нас в этом виноват? Разве виновата она, что выбрала одного из нас?

— Хорошо говорить с твоей точки зрения, — ответил Орвин. — Ты же не знаешь, каково это — быть на другом берегу? Ты же понятия не имеешь.

— Да, не знаю. Но что мне теперь делать? От Крапивы я не откажусь, никогда. Я… Я не знаю, что между нами, у меня такого никогда не было.

— Больше, чем дружба? — тихо спросил Орвин.

— Честно? Да. Больше чем дружба. Извини. Я знаю, как это звучит. И не хочу тебе врать.

Орвин подошел к раковине, и начал мыть руки. Я молчал.

— Знаешь, если бы она выбрала меня, а не тебя, то я говорил бы все то же самое. И думал тоже, — сказал он, не поворачиваясь ко мне. — Но, думаешь, это помогает? Нихрена не помогает. Я… Я очень много плохого думал о тебе. О ней — нет. А о тебе… И я ненавижу себя за это. Ты даже представить себе не можешь, как это отвратительно.

Я молчал. Я не мог и не хотел себе ничего такого представлять. Но выслушать его я должен был.

— Я же не идиот. Я все понимаю. Никто не виноват, она выбрала, все такое. Но ничего нельзя поделать с тем, что вот тут, и вот тут.

Он повернулся ко мне, показав на сердце, и на висок. Я увидел, что в глазах Орвина стоят слезы, и снова почти физически ощутил его горе — безбрежное, как атмосфера Ядра. Я окунулся в тот омут, в котором он был постоянно. Там была темнота.

— Я не знаю, что сказать, — проговорил я. — Я не хочу тебя терять, и не могу терять ее.

— Но если что, то выбор очевиден, да?

В его вопросе прозвучала горечь, но я на этот вопрос уже отвечал, поэтому просто промолчал.