Я оказался на другом берегу. На земле кирпичного завода. На не посещаемой, потому что недосягаемой для поселковых жителей территории.

Любая река — это граница. Не просто географическая линия на карте. Это сакральный рубеж.

Рубикон, Стикс, Смородина.

Пересекая реку, ты всегда попадаешь в «другое» место. В иной мир, где могут действовать несколько иные законы. Древние это понимали прекрасно. Они строили мосты не просто так. Мост — это ещё и договор. Это безопасный, санкционированный переход. А я… я перешёл границу не по мосту. Я создал свой собственный. Я, можно сказать, вторгся.

Но поскольку я пришёл сюда как будущий хозяин этих мест, пусть и негласный, то чувствовал, что имею на это право.

Я же, чёрт возьми, Водяной!

Ведь я и был этой границей, этой рекой, этой водой. И я пришёл сюда, на этот осквернённый берег, не как гость или силы вторжения. Я скорее хозяин, который намерен навести порядок в своём запущенном доме.

Я сел на велосипед, и скрип его цепи показался оглушительным в этой мёртвой тишине. Да, тропы тут не было, но трава и сорняк росли неохотно, скудно.

Выбрался на дорогу. В этой части она была такой же разрушенной, как и по ту сторону моста, но трава почему-то росла жиже, ростки деревьев или кустарника не пытались взломать асфальт.

Агроном сказал бы, что дело в грунте, влажности или плотности почв, но как водяной я знал причину, земля тут в большей степени отравлена пролитой кровью, ведь убийство произошло именно тут.

Я стал неспешно пробираться по земле, которая когда-то была территорией кирпичного завода. Теперь это был скелет. Гигантский, обветшалый скелет ушедшей индустриальной эпохи, неспешно разлагающийся под серым сентябрьским небом.

Слева и справа от разбитой бетонной дороги появились корпуса непонятных по назначению цехов. Огромные коробки из серого кирпича и бетона, с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы черепа. Ветер гулял в этих руинах, и иногда казалось, что это не ветер, а вздох умирающего великана. Из проржавевших крыш росли молодые берёзки, природа медленно, но неумолимо забирала своё, переваривая останки человеческой гордыни. Ржавчина, похожая на засохшую кровь, покрывала все металлические конструкции: лестницы, фермы, которые не были украдены на металлолом.

Воздух пах сыростью, цементной пылью и гниением. Это было и просто заброшенное место, каких тысячи и, в то же время, проклятое место. Таких мест тоже тысячи. Место, где что-то умерло и не только завод.

Я проехал мимо первого, самого разрушенного корпуса, когда из-за угла выскочила женщина. Всклокоченная, в каком-то оранжевом бесформенном балахоне с нашитыми на нём металлическими блёстками, она замерла, увидев меня, и её глаза расширились от ужаса. Почти сразу же, то есть, не дав мне и слово сказать, она закричала. Тонко, пронзительно, отвратительно резко, как сирена, но не та, что призывала моряков к скалам, а та что будила солдат-срочников на марш-бросок по полигону: