— Скажи, что я хороша! — потребовала она.
— У тебя отличная фигура, — признал Санёк. — Особенно волосы.
— Я тебя когда-нибудь убью, — пообещала Любка. Она не обиделась.
— Ты это уже говорила, — сухо напомнил Санёк.
— И ты запомнил, — Любка подошла к нему вплотную, положила руки на плечи. Капельки воды на ее коже казались крохотными хрустальными бусинами. — Что ты как девочка? Сашка! Мы же в одном клане теперь! Мы — как брат и сестра…
— Скажи еще, как братья, — фыркнул Санёк. — Тогда будет не только инцест, но еще и педерастия.
— Вот я и говорю, что ты дурак! — Любка оттолкнула его и полезла в шкаф. На нижнюю полку. Явно спецом. Еще и попой повиляла. Санёк не купился, и Любка выпрямилась, держа в руках бутыль с чем-то коричневым.
— Местный виски! — сообщила она. — Сейчас накатим и пойдем нести бремя славы.
— Так и пойдем или всё-таки сначала оденемся?
— Пей и заткнись! — Любка сунула ему в руку стаканчик. — Не знаю, почему я всё это от тебя терплю? Другого давно бы убила…
— Повторяешься, — заметил Санёк, но решил остановиться, потому что в голосе Любки проскользнуло что-то жесткое. Шутки шутками…
Когда Санёк вышел на площадь между бараками, там стояло уже два паровоза.
— Белая! — крикнули сверху. — Давай к нам! К гильдийцам поедем!
Любка ответила выразительно. Понятное дело: девушка только что помылась, переоделась в чистое, расчесалась — и вот. Пыль, копоть, дорога.
Но, не споря, Любка полезла вверх по лесенке на рычащий и чадящий паровоз.
Санька никто не звал, но он присоединился. Интересно же.
В паровозе было битком. Санёк увидел Шахида, Кирилла и еще нескольких Чистильщиков, которых знал только в лицо. Прочитать метки не представлялось возможным, потому что большинство было в шоферских перчатках.
В кабине за вторым пулеметом сидел сам Корней Барабас.
Тронулись. Санёк снял с крюка шлем и натянул на еще влажные волосы. Чувствовал он себя на удивление неплохо: секс плюс местный виски, пусть и отдающий сивухой, но крепчайший, поправили совесть Санька. Вернее, отчасти парализовали.
Наверху, на броне, никто сейчас не ехал. Более того, минут через двадцать люки тоже задраили, и переполненный внутренний отсек понемногу превращался в душегубку.
К счастью, через полчаса режим изоляции был снят. И часть народа выбралась на броню.
Здесь было потише и посвежее — дым из трубы ветер исправно относил назад, где он смешивался со столбом пыли, поднятым гусеницами и колесами цистерны. Второй паровоз катил немного левее, избегая пыльного шлейфа.
Вокруг простирались поля. Вернее даже — поля битвы. Давней битвы. Насколько хватало глаз — одна и та же мертвая земля, обломки, воронки. Однако сам паровоз катил по относительно ровной дороге, проложенной такими же гусеничными монстрами.