— Если он умрёт, Морн, ты отсюда не выйдешь.

Ворот врезался в шею, из-за чего дышать стало заметно неудобнее. Но я не стал дёргаться или как-то реагировать, ибо вырываться из рук мага ранга А примерно так же перспективно, как разжимать челюсти стаффордширскому терьеру, который уже вцепился в свою добычу.

— Руку убери, — процедил я, глядя ему в глаза.

Несколько секунд Туров не двигался, буравя меня взглядом. Потом разжал пальцы и отпустил ворот.

Я поправил куртку, отступил к стене и прислонился спиной, скрестив руки на груди.

— Знаешь, Кондрат, мне кажется, ты забыл с кем разговариваешь… — холодно произнёс я. — Я наследник дома Морнов, одного из двенадцати Великих Домов Империи, и до сих пор терпел твои замашки только потому что понимал, каково это, когда близкий человек умирает, а ты ничего не можешь с этим поделать. Но ты, похоже, принял моё терпение за слабость, а это очень опасная ошибка, Кондрат. Люди, которые её допускали, обычно очень долго об этом жалели.

Я выдержал небольшую паузу.

— Я могу помочь твоему брату. Не обещать, что он выживет, таких обещаний тебе никто не даст, но дать ему шанс, которого у него сейчас нет. И я готов это сделать, прямо здесь и прямо сейчас. Но не под угрозами, не с рукой на горле и не с обещанием убить, если результат тебе не понравится. Я не лекарь, которого ты нанял за горсть золота, и не ходок, которого ты запугал. Я пришёл сюда добровольно и помогу добровольно, но только если ты попросишь. Нормально. По-человечески.

Повисла тишина, в которой было слышно только, как за перегородкой потрескивает оплавленная балка, роняя на камни ленивые оранжевые искры. Лекарь у кровати Фрола, кажется, перестал дышать, вжавшись в стул так, будто мечтал просочиться сквозь пол и оказаться где-нибудь подальше от этой комнаты, от Турова и от разговора, при котором ему очень не хотелось присутствовать.

Дар считывал Турова в реальном времени, и картина была простой: гордость против страха. Гордость твердила, что Кондрат Туров не просит, никого и никогда, потому что в Сечи просьба означала слабость, а слабость здесь заканчивалась одинаково — быстро или медленно, но всегда одинаково. А страх твердил другое: его младший брат медленно гаснул, и если Кондрат не проглотит свою гордость в ближайшие секунды, то потом может быть уже поздно.

Цифры ползли на глазах. Гордость падала, страх рос, а зазор между ними сужался с каждой секундой. Я стоял у стены и ждал, хотя ожидание давалось тяжелее, чем весь сегодняшний бой, потому что если Кондрат выберет гордость, я развернусь и уйду. А вот Фрол умрёт…