А дальше её почему-то накрыло огнем, и она потеряла сознание…

— Хватит придуриваться, — раздался голос за костром. — Я знаю, что ты очнулась. Ты дышишь по-другому.

Злата открыла глаза и уставилась в чёрное небо, потому что смотреть на него было проще, чем на человека напротив. Несколько секунд она просто лежала, слушая треск костра и собственное хриплое дыхание, а потом задала единственный вопрос, который её сейчас волновал:

— Где мы?

Голос вышел чужим, продранным, как будто его пропустили через тёрку.

— За первым порогом.

Шост сказал это спокойно, буднично, тем же тоном, каким говорят «за углом» или «через дорогу», и Злате понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. За первым порогом. Они в Мёртвых землях. Она лежала за границей, завёрнутая в чужой плащ, обожжённая, и между ней и Сечью уже пролегла полоса земли, на которую нормальные люди не совались без ватаги и оружия.

— Пить, — выдавила она, потому что остальные вопросы требовали голоса, а тот отказывался работать без капли влаги.

Он поднялся, подошёл и сунул ей флягу, точно так же, как на складе, не глядя в лицо. Злата приподнялась на локте, и боль в рёбрах выбила из неё шипение сквозь стиснутые зубы, но воду она взяла и пила долго, жадно, пока горло не перестало скрести при каждом глотке.

— У тебя ожоги на руках и плече. Два ребра треснули, может перелом, я не лекарь. Лицо не тронуто, — холодно перечислял он. — Мазь нанёс, пока ты была в отключке. Заживёт.

— Спасибо за подробный отчёт, — выдавила Злата. — Очень трогательно.

Шост промолчал, после чего вернулся на свой камень и снова уставился в темноту.

Тишина между ними тянулась долго, и Злата чувствовала её почти физически, как что-то плотное, забившее пространство между костром и чёрным небом. Она сделала ещё один глоток из фляги, вытерла рот тыльной стороной ладони и задала вопрос, который жёг горло сильнее ожогов:

— Зачем?

Шост не повернулся.

— Зачем что?

— Зачем ты это сделал? Ты мог стоять у стены и смотреть, как меня убивают. Мог просто не вмешиваться, как ты не вмешивался всю мою жизнь. У тебя это всегда получалось лучше всего — делать вид, что меня нет. Так какого чёрта ты вдруг решил мне помочь?

Шост несколько секунд помолчал, после чего ответил:

— Потому что ты моя дочь, дура.

Голос у него при этом был такой, каким зачитывают списки потерь после вылазки: ровный, пустой и начисто лишённый всего человеческого.

— Всю мою жизнь, — тихо сказала она. — Всю мою жизнь тебе было плевать. Плевать, когда я сбежала. Плевать, что три года в этой дыре без единого человека, который мог бы меня поддержать. И теперь ты снова решил примерить на себе роль заботливого отца?