Я оставил их и обернулся к Мареку с Игнатом, после чего мне пришлось прикусить щёку, чтобы не расхохотаться, потому что то, что происходило на другом конце площадки, заслуживало отдельной рамки и места в музее современного искусства.

Марек стоял перед Игнатом, скрестив руки на груди, и смотрел на него с выражением мастера, которому вместо бревна для работы подсунули варёную морковку. Игнат стоял в позе, которую при большом воображении можно было назвать боевой стойкой. Руки подняты, кулаки сжаты, с этим всё было правильно, но ноги при этом стояли так, будто он собирался танцевать вальс, а корпус оставался прямым как доска. Выглядело так, будто человек прочитал о боевой стойке в учебнике, запомнил каждый пункт по отдельности, но собрать их воедино не сумел.

— Колени согни, — сказал Марек.

Игнат согнул. Одно. Второе осталось прямым.

— Оба.

Игнат согнул оба и тут же начал заваливаться вперёд, потому что центр тяжести уехал куда-то в неизвестном направлении. Марек молча придержал его за плечо, поставил ровно, отпустил. Игнат постоял секунду и начал заваливаться назад.

— Наследник, — Марек повернулся ко мне с каменным лицом. — Можно вопрос?

— Нет.

— Понял.

Марек повернулся обратно к Игнату и вздохнул так тяжело, что у того шевельнулись волосы. Потом начал заново.

— Ноги на ширине плеч. Не шире, не уже. На ширине. У тебя есть плечи? Вот по ним и ориентируйся. Колени слегка согнуты, не приседай, просто чуть подогни, чтобы не стоять колом. Вес на обе ноги одинаково, не на носки, не на пятки, на всю стопу. Представь, что стоишь на палубе корабля.

— Я никогда не был на корабле.

— А ты представь.

Игнат представил. И судя по тому, как его повело в сторону, корабль в его воображении попал в девятибалльный шторм.

Мне стало его немного жаль, но жалость на тренировке плохой советчик. Если Игнат хочет быть частью команды, ему придётся научиться хотя бы стоять на ногах, а дальше разберёмся.

Какое-то время я наблюдал за ними, убеждаясь, что Марек не придушит подопечного от отчаяния, а Игнат не свернёт себе шею при очередном падении. Когда стало ясно, что оба выживут, по крайней мере до обеда, я вернулся к центру площадки и встал напротив Данилы.

— Теперь спарринг со мной, — я поднял левый кулак. — Одна рука, и я сейчас не в лучшей форме, так что не сдерживайся.

Данила посмотрел на мою забинтованную правую, на лубок, на перевязанное бедро, на обожжённое предплечье, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Но только мелькнуло и тут же ушло, потому что за время нашего общения Данила усвоил одну важную вещь: когда я говорю «не сдерживайся», я имею в виду ровно это.