— Ярый, я всё ещё не верю в то что твоя задумка сработала, — выдохнул он.

— Я тоже не верю. Но как видишь, первая столешница уже залита. — Улыбнулся я.

— А как мы на вторую столешницу слизи наберём? Судя по всему сопля в бочке совсем исхудала. — спросил он оживлённо кивнув на вторую форму.

Я постучал по бочке и услышал звук который назвал бы «пустоватым». Будто по барабану постучал.

— Слизняк отдал нам почти всю массу своего тела, а значит нам нужно его подкормить. — Произнёс я и посмотрел на обожженную руку Петрухи.

Он нахмурился, переваривая информацию, а после отскочил на шаг назад.

— Да пошел ты! Я не отдам свою руку этой твари! — Заголосил Петруха.

— Петь, у тебя всё с головой впорядке? — Усмехнулся я. — Никто твою руку скармливать и не собирался. Пошли за дом, бурьян рвать. Это ж всеядная тварь. Сожрёт любую органику.

— Органику? — переспросил Петруха с выражением человека усомнившегося в чужом рассудке.

— Да, сожрёт всё растительное. Ему без разницы чем питаться. Насыплешь хвою, переварит хвою. Кинешь тушу курицы, переварит и её. — Пояснил я направляясь на улицу.

За моей хибарой густо рос бурьян. Сухие стебли полыни, лопухи с жёсткими листьями и какая-то невнятная трава. Мы рвали всё подряд, набивая охапки. Петруха одной рукой умудрился нарвать больше, чем я двумя. Оно и понятно. Там где мне приходилось попыхтеть, Петруха справлялся без особых усилий.

Вернувшись в хибару, я попросил Петруху выдернуть верхнюю затычку бочки и принялся запихивать бурьян в отверстие. Стебель коснулся слизи, и раздалось шипение. Едкий химический запах ударил в нос. Смесь горелой резины и уксуса. Такое чувство будто кто-то поджёг автомобильную покрышку и потушил её рассолом.

— Фу, мать честная! — Петруха зажал нос и отшатнулся.

— Окно открой, а то мы задохнёмся к чёртовой матери, — прохрипел я запихивая очередной пучок полыни.

Я давил и трамбовал бурьян в горловину. Стебли шипели, проваливаясь в утробу бочонка. От вони начался кашель, из-за которого я думал что вот вот выплюну лёгкие.

Спустя пять минут в бочку было невозможно запихнуть даже травинку. Я поставил затычку, а Петруха саданул по ней киянкой.

— Ждём полчаса, — сказал я вытирая слёзы рукавом, уж слишком едкой была вонища.

Мы вышли на воздух и сели на завалинку. Петруха дышал как лошадь после скачки. Рука на перевязи висела неподвижно.

— Ярый, а ты что со своими деньгами будешь делать? — спросил вдруг Петруха, глядя на меня исподлобья.

— Долги выплачу, — ответил я. — А потом свою мастерскую открою. Построю огромный пресс, через который буду давить слизней производя эпоксидку. — От этой мысли на лице сама собой появилась улыбка.